Второе — от Йоро Папа́ Диало, который, учась в МГУ, играл в моем фильме «Тысяча окон». Папа пишет, что живет в Коалаке, где преподает в лицее, купил машину, еще не женился, просит прислать книги по живописи и советскому театру и фото из нашей картины — жаждет иметь «русский салон». Письмо Папа́ в длинном муаровом конверте и полно благодушия, довольства жизнью.
Письмо Бао в самодельном треугольнике из оберточной бумаги — внутрь вложены два тонких розовых листка. Написано письмо при свете коптилки в траншее, затерявшейся в джунглях. Бао пишет:
«Французы были среди нас на земле, но им не удалось поработить вьетнамцев, мы их прогнали, американцы — в воздухе, они боятся нашей земли, и у них нет надежды — мы победим, клянусь вам, Алексей Владимирович».
Я стараюсь не заплакать, думая о тонком и нежном человеке Бао, о его детях и небе над Ханоем («Мы не смогли бы уехать туда, где нет неба?»).
Два письма — два мира, две судьбы.
«Я видел во сне девочку, с которой учился в ханойской школе, и проснулся в слезах, шепча ее полузабытое имя и повторяя почему-то: «Поздно, поздно…» — так начал свой первый литературный этюд Бао на первом курсе ВГИКа двадцать лет назад. В институт он пришел зрелым человеком — был редактором журнала, ходил в джунглях с Хо-Ши-мином.
На третьем курсе Бао написал сценарий «Старый слон», историю жизни слона, а в сущности человека.
Охотники застрелили большого слона и красивую слониху, а слоненка увезли с собой. Он вырос, стал сильным и валил вместе с людьми деревья и переносил их. Потом он много лет воевал в джунглях. А после опять валил и перетаскивал деревья и старел. Он возненавидел трактор за то, что тот был сильней, хотел трактор убить и повредил о железо прекрасные свои бивни. Когда слон состарился, бивни отпилили и положили под стекло витрины комиссионного магазина, чтобы продать иностранцам, а слона поставили в клетку, среди вольеров зоологического сада. Над старым слоном смеялись дети и бросали в него камни. И наступил час, когда слон издал свой последний, предсмертный крик, и этот крик повторился эхом над джунглями, где слон трудился и воевал и где он сразился с трактором, и там, где лежали теперь под стеклом его боевые бивни. И слон умер.
Я отредактировал сценарий, и он был напечатан в журнале «Искусство кино» — Бао прославился.
В следующем году отличник Бань Бао вдруг стал плохо учиться, пропускал занятия, избегая попадаться мне на глаза. Он не сдал несколько предметов и не представил проекта диплома. Однажды он позвонил мне и попросил разрешения прийти, чтобы все рассказать. Он явился поздно вечером, похудевший, бесконечно усталый. Его тихий голос болезненно прерывался и дрожал. Оказывается, всю зиму среди вьетнамских студентов шла политическая дискуссия по внутренним проблемам страны — даже ночами. Кто-то припомнил Бао «Старого слона», утверждая, что это иносказание, скрытый намек. Это было несправедливо. Бао страдал.
Я помог ему написать диплом, и Бао сдал все предметы, и его допустили к защите.
Накануне защиты он сказал мне: «Завтра я сожгу корабли». Я понял, что его решимость опасна, просил проявить сдержанность. Он повторил: «Завтра я сожгу корабли, хотя и понимаю, что в зале могут быть недружественные люди из Вьетнама». На следующий день Бао получил диплом с отличием, и мы были рады — студенты и преподаватели, все любили Бао. В своей речи он сказал: «Я никогда не забуду своих товарищей, своего учителя, институт, Советский Союз, — я всегда буду помнить и глубоко уважать русских друзей и наставников — до конца своей жизни».
Вскоре Бао уехал, и я ничего о нем не знал долгое время. Потом пришло письмо, которое упало в шахту лифта.
…Опять думаю о Николае Александровиче Спешневе. Что же он собой являл как личность, как сын России, этот помещик, красавец, западник, одевавшийся только за границей, взошедший на двадцать седьмом году жизни на эшафот как враг помещичьего строя и царя? Мне кажется, по духовному складу он был прежде всего типом образованного человека, чисто русского. Россия и в девятнадцатом веке была родиной самых высоких примеров самопожертвования революционно мыслящих людей.
Такие люди, но уже не дворяне, а фабриканты и предприниматели, потомки крепостных, удивляли и приводили в смятение царских сатрапов и в начале века двадцатого. О студенте Николае Павловиче Шмите, хозяине «чертова гнезда», то есть мебельной фабрики на Пресне, ставшей в декабре 1905 года вооруженной крепостью рабочих, мне рассказывал его племянник, кинооператор и режиссер, лауреат Ленинской премии Евгений Андриканис.