«— Откажитесь от Алишера, пока не поздно, — говорит Маджеддин Хусейну.
— Молчи, молчи, — бродит по темному тронному залу Хусейн. — Есть сказка: птица несла человека по воздуху и хотела бросить его, и человек отреза́л от себя куски мяса и кормил птицу.
— Человек был благоразумен, — зажигает светильник Маджеддин.
Хусейн сел на трон. Дымят светильники.
— Но нельзя отдать птице сердце, — произносит Хусейн, — Алишер — мое сердце. Моя радость. Моя гордость.
Теперь перед Хусейном стоит бек Барлас.
— Мы живем не во времена Александра Двурогого. Мы люди степей и хотим, чтобы ничего у нас не изменилось.
— Но тогда рухнут города, исчезнут науки, умрет мысль.
Чадя, догорают светильники. Поэт-полицейский Наргис шепчет:
— Это все страшные сны, великий. Преданные тесней окружат ваш высокий трон. Мы — это покой, Алишер — борьба.
— Алишер — моя молодость, — бродит Хусейн по огромному залу.
— Молодость прошла, и терпение преданных истощилось. Сохраните зрелость. Есть далекие города… — Наргис улыбается. — Например, Астрабад…
— Отправьте Алишера в Астрабад, — советует мрачный Музафар Барлас, — хотя бы для того, чтобы сохранить ему жизнь…»
Мы с Козинцевым шагаем в жаркой тьме вокруг гостиницы. Он дружелюбно ядовит.
— Вероятно, историю с птицей действительно вычитал или придумал Виктор Борисович, — смеется Козинцев, — но все остальное, дорогой друг, вы заработали на «Тахире и Зухре» — стиль и, простите… дымящие светильники.
— Григорий Михайлович, мне кажется, вы ошибаетесь, — говорю я. — «Тахир и Зухра» — драма любви. «Алишер Навои» — трагедия власти.
— Но источник конфликта? — ликующим дискантом восклицает Козинцев. — Феодальный уклад!
Я возражаю:
— «Тахир и Зухра» — легенда. В основе «Навои» реальный материал истории. А совпадение стиля, может быть, только литературное, но не в методе и построении. Вспомните начало «Навои»: мир гор, равнин и каналов с разрушенными мостами наездом камеры сужается, и мы видим стебель травы, по которому ползет муравей. Юноши в одежде мусульманских студентов следят за муравьем.
«— Посмотрите, Алишер, — говорит молодой Хусейн Байкара, — ветер сбивает его, а он все ползет вверх…
— Потому что у него есть цель, — отвечает Алишер…»
— Помню, помню! — перебивает меня Козинцев. — И дальше ответ Алишера на вопрос учителя, почему они не занимаются, а болтают: «Мы учимся у муравья». Имею вопрос не к тимуридам, а к вам, дорогой друг: чему вы научились у муравья?
— Терпению. Но скоро со сценарием все должно решиться.
— И ваша цель — завоевать полмира? — язвит фальцет Козинцева.
— Безусловно, — смеясь, отвечаю ему в тон. — Главное — понять, чего ты хочешь.
— Вы хотите, — бросает Козинцев, — найти в товарище Юсупове союзника. Да, это важно.
…Едем. Ярматов дремлет. В ЦК нас встречает помощник Юсупова и говорит, что Усман Юсупович сейчас вернется, пошел домой поужинать — его дом рядом с ЦК.
Ждем. Третий час ночи. С нами Вахабов, секретарь по пропаганде.
В три появляется Юсупов, большой, грузный, с глазами навыкате, бросает поочередно Ярматову и мне тяжелую руку-бифштекс, приглашает в обширный кабинет, усаживает, предлагает сухие фрукты, зеленый чай и… просит прочесть ему «Алишера Навои». Я показываю на окно, за которым голубеет небо в легких розовых облачках. Юсупов не улыбается. Он привык работать ночью, и литературное чтение на рассвете для него обыденно.
Я раскрываю рукопись и начинаю читать. Второй экземпляр перед Юсуповым. Он слушает и водит красным карандашом по строчкам текста. Ярматов сидит с закрытыми глазами в отдалении длинного стола, рядом с Вахабовым и зампредсовмина по культуре, моим узбекским коллегой Иззатом Султановым.
Читаю. Заря за окном разгорается.
Прочел. Юсупов обращается к Вахабову:
— Ну, что скажешь?