Василевский не ошибся. 30 июня 1941 года передовые части гитлеровской армии ворвались во Львов. Бой-Желенский был арестован в ночь с 3-го на 4 июля и вместе с другими профессорами — медиками, математиками, правоведами, учителями заперт в старой бурсе в Абрамовичах. После коротких бесчеловечных допросов и надругательств все они были расстреляны двумя группами в лощине вблизи Валецкой улицы. Списки обреченных передал немцам Степан Бандера. (Обстоятельства злодейского убийства подробно описаны Владимиром Беляевым в его книге «Я обвиняю».)
Вечером, после визита к Василевскому, мы увидели пана Тадеуша в ресторане гостиницы «Жорж» в цилиндре и накидке, осыпанных золотым конфетти. Вся ресторанная публика и музыканты были наряжены в костюмы эпохи Иоганна Штрауса. Танцевали только под его мелодии — в тот год во Львове шел в кинотеатрах «Большой вальс».
Маскарад беженцев, неустроенных, потерявших родину и в большинстве своем не свыкшихся еще с новым существованием, был удивителен, — жившие призрачной, временной жизнью, эти люди искренне веселились. Пан Тадеуш помахал мне рукой и крикнул пароль:
— Мицкевич!
— Мицкевич и Пушкин, — через головы танцующих послал я ему отзыв.
Директор киевской киногруппы заранее заказал столик и пригласил Эоль. Она была в неизменной короткой юбке-штанах и мужской рубашке, но, увитая серпантином, казалась сегодня даже нарядной. Эоль сняла маску, и я, кажется, впервые обнаружил, что наша переводчица очень хорошенькая девушка с умным, чуть вздернутым носиком.
Пан Тадеуш пригласил ее танцевать, и они кружились в церемонном вальсе.
Возвратившись к нам и беспричинно смеясь, Эоль воскликнула:
— Чудесно!
Поглядела на меня и прошептала:
— Спасибо еще раз за все. — И погрозив пальцем: — Я вас продолжаю изучать.
Поблизости за столиком мы увидели Юлиуша Гардана. Он сидел один и смотрел на веселящуюся публику. К нему подошел хорошо одетый красивый молодой человек, которого я часто здесь видел, и попросил разрешения занять свободное место. Он заказал себе рюмку зеленого ликера, но не притронулся к ней, молча, ни на кого не глядя, странно улыбался.
Около полуночи молодой человек поднялся, не одеваясь вышел на заснеженную улицу и застрелился — я видел это через окно.
Он лежал в сугробе с застывшей гримасой улыбки — аккуратный, с маленькой кровавой ранкой в виске. Его внесли в зал и опустили на пол позади оркестра. Оркестр в цилиндрах продолжал играть. Рядом со мной стоял Юлиуш Гардан. Почему-то я ему протянул руку и назвал себя:
— Спешнев.
— Гардан, — ответил он.
Я знал — скоро обрушится на нас война.
В Москве через три месяца я получил от Гардана письмо и заключение на сценарий «Адам Мицкевич в России». Гардан уже работал на Киевской студии, но пока редактором. Его заключение, дельно написанное, занимало двадцать пять страниц, и я поверил, что Юлиуш поставит фильм. Он приехал в Москву на третий день после начала войны, и в бомбоубежище гостиницы, где остановился, мы с ним обсуждали план постановки, кандидатуры актеров, и моя неприязнь к Гардану отступила, сменилась пониманием и чувством товарищества. Во время воздушной тревоги в опустевшем буфете гостиницы Юлиуш жаловался мне, что жизнь не удалась. У него была мечта — попробовать когда-нибудь благоуханной русской лососины. В Варшаве ее достать было невозможно. В Париже, когда Юлек там оказался, лососина стоила сумасшедшие деньги. В Киеве еще до войны ее всю съели на банкетах. Явился он в Москву — началась война, и розовая благоуханная русская лососина исчезла. Да, жизнь трагически не сложилась, без улыбки шутил Юлек, но почему-то смеяться не хотелось — лососина была метафорой. Юлек был добр, умен и несчастен. В ту ночь на Москву была сброшена первая фугасная бомба.
…Возвращаюсь в красноносую ашхабадскую зиму, в комнатушку студийного общежития, где за окном померк день и падает снег. Юлек вернулся от «мадам Эфрон», поставил на стол стеклянную банку с прозрачным желтым медом, потерянно огляделся.
— Ну, что вы решили, Алекс?
— Жду, — кинул я, — выкладывайте.
— О! — вздохнул Юлек, встряхивая и вешая на гвоздь пальто. — Я спрашиваю о финале сценария.
— Смерть Мицкевича вычеркнул, — зевнул я. — В уме.
— Смерть нельзя вычеркивать, Алекс, — тихо произнес Юлек.
— Что? — поднялся я с матраца.
— Будем пить чай с медом, — включил плитку Гардан.
— Я жду, Юлек.
— О, да, да! — Он сцепил длинные пальцы, и они хрустнули.
— Выкладывайте вашу тайну.
Но Юлек только повторил:
— Будем пить чай. Прекрасная женщина мадам Эфрон. — Юлек посмотрел на меня серыми беззащитными глазами. Его мучили сомнения, он томился.
Я подумал: сейчас Юлек признается, что он сиамский шпион, — и что тогда?
Он наливал кипяток в граненые стаканы с брикетной заваркой.
Пили чай молча. Наконец я не выдержал и сказал:
— Замечательный мед.
— Замечательная женщина мадам Эфрон.
Я листал сценарий, поглядывая на Юлека. Он стоял у окна.