— Польские националисты пытаются разорвать дружбу поэтов, утверждая, что приятельские отношения Мицкевича с Пушкиным примиряют Польшу с Россией. Здесь я допускаю домысел — против дружеского союза «солнца русской поэзии», как тогда выражались, и «вождя польского слова» объединяются суровый Ян и оскорбленная Мицкевичем Сабаньская. Пушкин переводит в это время поэму Мицкевича «Конрад Валенрод», читает друзьям вступление к ней. Враги ее объявляют «поэмой измены», указывают на эпиграф из Макиавелли, предпосланный «Валенроду»: «Есть два рода борьбы: надо быть лисицей и львом», приводят завязку поэмы: литовец — читай: поляк — проникает к крестоносцам и становится их магистром, чтобы погубить орден, — не есть ли это иносказание, намек? — «Да, быть лисой и львом, — но с кем, — защищается Мицкевич, — против кого? Я осудил одинокий подвиг Валенрода и не вас «прожигаю, а лишь наши оковы». Такова примерно канва. Как закончить сценарий, еще не знаю. Отъездом Мицкевича из России или польским восстанием тридцатого года, столкнувшим через пространство Пушкина и Мицкевича, Сабаньскую, Мицкевича и Вита, назначенного усмирителем мятежной Польши. А быть может, сценой перед памятником Петра. Пушкин и Мицкевич укрылись одним плащом, и звучат стихи Мицкевича:
Пан Тадеуш улыбался. Одобрительно. Но улыбался. Я посмотрел на Эоль. Она сжала горящие щеки ладонями, была взволнована. Все, о чем я говорил, видимо, болезненно связывалось с ее жизнью. Ее душа была разделена «потоком водным» и вместе с тем жаждала воссоединения с новой действительностью, с миром, который радостно принял Бой-Желенский и в котором жил я.
— Прекрасно, — сказал профессор. — Начнем с конца. Как начались события 1830 года? В Женеве Мицкевич узнал, что Париж восстал. Царь Николай привел в боевую готовность польскую армию, чтобы использовать ее как передовой карательный отряд против французской революции. Но поляки повернули оружие против царя, не желая воевать с французами. Они захватили Бельведер и освободили Варшаву. Брат Николая, великий князь Константин бежал. Мицкевич не верил в успех шляхетского восстания, помня уроки трагедии 14 декабря. Однако, перебравшись в Рим, каждодневно с тревогой ждал известий светового телеграфа из Польши. Он стремился на родину, но у него не было денег, чтобы нанять карету. А его приятель Сергей Соболевский и Голицын рвались в Россию.
— Я думал об этом! — воскликнул я. — Друзья объединяют капиталы, нанимают вместе экипаж и мчатся в нем, чтобы принять участие в восстании — Мицкевич на стороне поляков, Соболевский в составе войск русского царя, возможно даже, под начальством Вита.
— Я дам списочек книг, которые следует вам просмотреть, — сказал Бой-Желенский.
— И о Сабаньской и ее отношениях с Мицкевичем и Пушкиным, пожалуйста.
— Знаете, вам полезно встретиться со Станиславом Василевским. Он написал, кажется, повесть о Сабаньской, располагает материалом. Я с ним дружбы не веду, но все же можете сказать ему, что я вас послал. — Он повернулся к Эоль: — У него нет телефона, завтра я раздобуду адрес.
Пан Тадеуш дал мне еще ряд советов и, прощаясь, рекомендовал поскорей встретиться с Василевским.
На следующий день мы отправились на его поиски. На перекрестке Эоль посмотрела на синюю эмалированную табличку с названием улицы.
— Нам направо… Я вам очень благодарна.
— За что?
— Пусть временно, но у меня есть работа. И вы… вы не обидитесь?
— Постараюсь.
— Вы первый русский, с которым я свободно говорю обо всем. Мне кажется, я вас понимаю… — Девушка, смутилась, и скулы ее стали пунцовыми. — Вернее… я вас изучаю, и вы меня революционизируете… Вы не обиделись? — Она остановилась. — Кажется, вот этот дом.