- Уже? - забеспокоилась Гвендолин, растерянно глядя то ли на Гидеона, то ли сквозь него. А казалось, что прошло так мало времени! Кажется, ей всегда будет его мало.
- Вы больше не вернетесь?
- Но как же так? Откажитесь от такой идеи, молодой человек!
- Останьтесь!
Голоса заглушали нарастающую панику где-то в груди - это сердце колотилось, как отчаянное.
- Было приятно увидеть вас, милорд, - поклонилась Гвендолин, как и подобает, понимая, что Гидеону нельзя задерживаться, если он не хочет исчезнуть у всех перед глазами. Сама она уже давно отвыкла от элапсации.
- Благодарю, графиня, - он сделал поклон ей, а затем графу - тот лишь учтиво кивнул. – Прощайте господа.
Он раскланялся и с тяжелым сердцем пошел к двери, поклявшись не оборачиваться. Ему всегда ее общества будет мало. А прощаться он не любил. Слишком тяжело было.
Гвендолин смотрела вслед слегка шатающемуся Гидеону ровно до тех пор, пока к ней, обняв ее за талию, не приблизился Бенедикт.
- Думается мне, дамы, вы скоро увидите его снова, - не слишком радостным тоном сказал он, а затем, отпустив жену, направился в сторону слуг, разносящих пунш. К концу вечера он намеревался напиться, чтобы забыть все то, что произошло сегодня.
Потому что терять сердце оказалось гораздо сложнее, чем терять рассудок от любви.
И если Гвендолин и собиралась покинуть его, то ему стоило спуститься в ад гораздо раньше, чтобы этого не видеть.
*«One hand one heart» (West Side Story) – «Одна рука – одно сердце», мюзикл «Вестсайдская история»
Приглашаем вас в нашу группу по фанфику: http://vk.com/begvremeni
Иллюстрации к главе:
http://radikall.com/images/2014/02/26/olZ4w.png
http://radikall.com/images/2014/02/26/HacCD.png
========== Вера в худшее. Гвендолин ==========
Я склонен верить в худшее. И потому ничто не может захватить меня врасплох.
Дэймон Гэлгут. Добрый доктор
Особенно опасно смешивать алкоголь с одиночеством.
У.Фолкнер
Это было невыносимо. Все, что я чувствовала, взрывалось во мне яркостью звезд, но после оставляло невыносимую пустоту, словно черные дыры во всей моей сущности. Даже кое-как стянув платье и разобрав прическу, освобождая ее от сотни шпилек, я ощущала себя каменной скульптурой, у которой отрубили ноги и руки – от того я не была способна двигаться в каком-нибудь направлении. Я стояла напротив зеркала и старалась дышать ровно, чтобы не сорваться и не выпустить истерику наружу.
«Соберись!» - приказывала я себе, но вместо того, чтобы прекратить трястись, я вздохнула и прислонилась лбом к холодному стеклу. Перед глазами вновь и вновь появлялся он – его жесты, его слова, весь он без остатка. Его поцелуи, такие привычные и такие незнакомые – все это сводило меня с ума. И почему-то только сейчас до меня наконец стали доходить его слова.
«Может, я все еще люблю тебя. Не бросай меня».
Было это правдой или попыткой уговорить «вернуться в 21 век»?
Надоело! Как же мне надоело сомневаться и думать! И все для того, чтобы вновь не чувствовать той же боли от разбитого сердца, когда все казалось настолько разрушенным, что даже куча бригад строителей не смогли бы восстановить. В этой жизни столько фальши, что хватит еще на десятки поколений вперед.
И единственное, что казалось мне верным – это Бенедикт, не отступающий ни перед чем, чтобы спасти мою отчаянную душу. Слишком гордый, чтобы умолять остаться, но слишком влюбленный, чтобы дать мне уйти.
Сейчас он бродил по дому – я слышала, как бьется посуда, как разбивается дорогой фарфор, еще не разбитый мной, видела, как отчаянно он дышал морозным воздухом на улице. Все естество умоляло меня спуститься к нему, накинуть на его замерзшие плечи теплый халат, заставить надеть тапочки , вернуться вместе со мной в постель. Что угодно, лишь бы успокоить его метущуюся душу.
Он изрядно выпил на суаре после того, как Гидеон ушел. Я видела, с какой скоростью он осушал бокалы с пуншем, но ни у кого не хватило бы смелости запретить ему это делать. Таким образом, он заглушал свою боль, которую раньше глушили женщины и азартные игры.
Внизу разбился очередной бокал, и я вздрогнула от неожиданности, все еще упираясь лбом в зеркало. А я все не могла сдвинуться с места, мне казалось, что единственное, что удерживает меня от падения – это зеркало напротив – холодное и беспристрастное.
Мы были когда-то счастливыми. Я когда-то была совершенно другим человеком. Теперь во мне не осталось ни ложки иронии, ни грамма упоения. Теперь я блуждала в лабиринте и не могла найти выход.
Снизу снова донесся звон разбитого фарфора – безумно дорогого и, наверное, столь полезного именно сейчас.
Стараясь придти в себя, я оторвалась от зеркала и, переступив через платье, что теперь лежало на полу, села на кровать и распечатала конверт, который передала мне мать. Вполне обычный, вполне похожий на бумагу 18 века, за исключением разве что отсутствия печати, он был таким тяжелым, что мои руки опускались от бессилия. Смогу ли я и дальше притворяться, что ничего не происходит тогда, когда, наконец, его прочту? Вспомню, что значит - быть чьей-то дочерью, а не женою.
