«Уверяю, это не ново… Вы дитя, синьор Казанова…» На Исакьевской ровно в шесть…»«Как-нибудь побредем по мраку Мы отсюда еще в «Собаку»…»[34] Вы отсюда куда?» — «Бог весть!»Санчо Пансы и Дон-Кихоты И, увы, содомские Лоты [35] Смертоносный пробуют сок.Афродиты возникли из пены, Шевельнулись в стекле Елены, И безумья близится срок.И опять из Фонтанного грота [36], Где любовная стонет дремота, Через призрачные ворота И мохнатый и рыжий кто-то Козлоногую приволок.Всех наряднее и всех выше, Хоть не видит она и не слышит —Не клянет, не молит, не дышит, Голова Madame de Lamballe.А смиренница и красотка, Ты, что козью пляшешь чечетку, Снова гулишь томно и кротко: «Que me veut mon Prince Carnaval?»[37]И в то же время в глубине залы, сцены, ада или на вершине гетевского Брокена появляется Она же (а может быть – ее тень):
Как копытца, топочут сапожки, Как бубенчик, звенят сережки, В бледных локонах злые рожки, Окаянной пляской пьяна, —Словно с вазы чернофигурной, Прибежала к волне лазурной Так парадно обнажена.А за ней в шинели и в каске Ты, вошедший сюда без маски, Ты, Иванушка древней сказки, Что тебя сегодня томит?Сколько горечи в каждом слове, Сколько мрака в твоей любови, И зачем эта струйка крови Бередит лепесток ланит?<p>Глава вторая</p>Иль того ты видишь у своих колен,Кто для белой смерти твой покинул плен?1913Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим – Донна Анна (из «Шагов Командора»). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:
