Он же просто это отметил, без особого акцента на то, что вот он какой герой. Но был доволен, что и она это оценила и особо зауважала его труд, условия работы, жизни.
Стал стройным и выносливым. Ему даже нравилась эта усталость, реальные изделия в конце долгих часов переговоров, монтажа. И зарплата была не итогом долгого высиживания в кресле, а результатом реального труда. Особенно после того, как сам съездишь на монтаж и увидишь во что вложены силы и деньги. Обычно монтаж старались приурочить под выходные.
Потом он, усталый, добирался в спальный район, неторопливо лез под душ, ужинал, выпивал две-три рюмки водки. Заслуженный отдых. Крепкий сон на всю ночь. Хотя и ничего героического. Просто работа с людьми, с металлом.
И вот теперь всё это заканчивается.
– Я мысленно возвращаюсь назад, тем самым отодвигая минуту расставания с цехом, с работой, с коллегами, с этим местом, к которому неожиданно для себя прикипел. Без громких слов – «полюбил, зауважал». – Так думал Сергей. – Совсем недавно вошло в мою жизнь начало, а я уже и не припоминаю некоторых деталей. Каким оно было в полном объёме, во что был одет, о чём так заинтересованно думал, что делал. И точно так же мгновенно всплывает в сознании – скоро финал, и сейчас мне всё ясно, я это вижу и помню и, кажется, буду помнить всегда. Будто уцепиться кончиками пальцев за острый выступ другого «начала» и подтянуться, чтобы двигаться дальше, вперёд, вверх, и через короткое время вновь досадовать на себя, потому что в памяти осталась шелуха, пустая и никчёмная, чушь несусветная.
Он добрёл до киосков около станции. Собаки спали внутри раскрытых ящиков из-под бананов. Три дворняги разной масти уткнули носы в хвосты. Рядом старуха приспособила деревянный ящик на попа, газеткой старой устелила, торговала бойко сигаретами. Маршрутка приготовилась скатиться с бугорка к остановке. Пенсионеры, горбатые от рюкзаков, старых, армейских, побуревших, тележечки на неустойчивых колесиках. Вихлястая детская коляска, доверху заполненная отбросами из мусорников, для какой-то дальнейшей переборки, сортировки лучшего дерьма из худшего. Спешат к электричкам пенсионеры – на шесть соток, успеть вывезти остатки урожая. Озабоченные. У них, наверное, есть дети, и у детей – машины. Но не сидеть же, не ждать, когда те осчастливят, вспомнят и отвезут за город, покопаться в земле. Может быть, даже поймут, как это важно – вовремя убрать на участке тыквы, плети огуречные, в них жёлтый переросток, начинённый жёсткими семенами, сжечь хлам травяной, подготовиться к зиме. Бомжи он и она. Люди сторонятся вони, хмурятся. Её чёрные губы-пельмени. Оба в синяках, вообще синие сплошь. Один большой человек-синяк. Курят, мусолят отвратительные окурки, друг друга ими угощают, улыбаются. До других им дела нет.
– С возрастом становишься зорким к деталям и легкоранимым, потому что видишь дальше и глубже. Особенно фальшь. А ещё – понимаешь, что сам от этого не застрахован.
Воняло шаурмой, стояла очередь из нескольких человек, ждали, томились, когда же свернутое в трубку ёдово пропечётся, склеится, съесть его незадорого, пованивая хрустким репчатым лучком, душным смрадом проперченной до непонятности вкуса мясца неизвестного происхождения.
Сергей отвернулся, стал разглядывать ряды бутылок, жестянок с напитками, коробки конфет. Плотно втиснуты, как фаны на стадионе во время интересного матча – почти вертикальные полочки, ничего лишнего. Всё – до микрона, с пользой. Внутри только боком, крохотный квадратик, чтобы присесть, бочком пройти. Была в них неаппетитная одинаковость, и что-то покупать он не решился.
Однако уходить не хотелось. Людей было мало – разгар рабочего дня.
– Мммы-а-м, – канючил мальчонка в подвёрнутых джинсах, курточке синей и съехавшей некрасиво и казённо на уши вязаной серой шапочке.
Мама шуршала руками по синтетическому стёганому пальто, долго возилась в кошельке, пересчитывала мелочь, убедилась, что её не хватит, полезла за бумажными деньгами, а малец всё мычал, громче, что-то требовал.
– Счас, счас, потерпи немного, – говорила она тихо, страдальчески, скорее для окружающих, прижимая к себе нескладное тельце росточком ей до подмышек.
Глаза женщины – настороженные, затравленные, усталые, в паутине морщинок.
Сергей смотрел и видел в глазах ребёнка что-то странное, настораживающее, не было в них нетерпеливого детского ожидания, наивного и простого, как ждут прихода Деда Мороза. Мешала какая-то важная деталь, живинка. Точнее – её отсутствие.
Они отошли от киоска, ребёнок цепко взял за локоть женщину, задёргался, выкидывая вперёд ноги, складывая их циркульным, резким движением, давая правой рукой отмашку для равновесия. Казалось, вот сейчас он переломится в талии, рухнет тряпичной куклой, но он двигался мучительной, припадочной поступью.
У женщины и ребёнка было одинаковое выражение глаз.
Сергей посмотрел им вслед.
Возникло сильное желание им помочь. Купить что-нибудь мальчишке. До дрожи в руках.
