– Я скучаю по городу. Скучаю по знакомым улицам детства, несущимся по проспектам машинам, толпам прохожих – таких же, как я, с такими же, как у меня, мыслями, чувствами, надеждами. Я скучаю по спокойным теплым сумеркам Замоскворечья, по парку Музеон, где гуляют родители с колясками, хипстеры, блогеры, китайцы, инженеры… Я скучаю по тому, что когда-то мы были разными. И по тому, как просто было длиться, продолжаться, течь, – и даже постоянное гнетущее ощущение, что это когда-нибудь закончится… Оно заставляло ценить все это, заставляло чувствовать себя живым даже в этой сытой бессмысленной неге. Я помню, как ходила по улицам Москвы и представляла – вот что-нибудь произойдет, все покинут город, и он достанется мне. Это была такая странная, щекочущая нервы мечта – пугающее одиночество и в то же время, радость безраздельного обладания лабиринтами любимых улиц. Хочешь – заходи в любые дома и магазины, хочешь, – бери из музея экспонаты и играй с ними. Ленина можно было бы вытащить из мавзолея и похоронить наконец-то по-человечески. Или он не был человеком?! Кто знал, что только другие люди определяют тебя как человеческую единицу – желающую чего-то, стремящуюся к чему-то, имеющую или не имеющую какие-то блага или таланты. Без других людей и ты исчезаешь, и нет никакого смысла ни в обладании, ни в существовании – без людей город похож на обескровленный труп. Ты-то должен меня понять.
– Ты недооцениваешь нашу природу. Мы без людей тоже ничто – мы встроены в экосистему Земли и макросистему Бога и столь же зависимы от вас, как вы друг от друга. Мысль, что все живое связано между собой, безусловно, верна. Но живое и неживое связано так же прочно. Впрочем, и эта мысль не нова, не правда ли?! «И назвал Бог свет днем, и тьму назвал ночью». Тот свет, что вы храните до сих пор внутри себя, тот свет, что освещал изнутри Ноев ковчег, древние храмы, пока они его не утратили, странным опосредованным способом питает и нас. Да, обжигая нас от первоисточника, через вас он становится нам доступным. Только лишь ввиду вашей греховности. А значит, и внутри вас свет невозможен без тьмы?! Так что бы ты хотела для себя теперь, в мире, откуда практически исчезли люди, после того как ты, можно сказать, получила свой город, хотя и поняла, что он тебе не нужен мертвым?
– Пока я чувствую себя живой среди живых, я хотела бы, чтобы это продолжалось.
– Продолжалось, значит, – глухо повторил за мной Сева. – Почему у тебя не было детей, Соня?
– Черт, я думала этот дурацкий вопрос остался в прошлом, как и весь наш мир.
– Если мир продолжается – то и вопрос стоит. А если ты человеческая самка, то и перед тобой стоит, равно как и перед всеми людьми.
– Ты видел наших Матерей? Хорошо себе представляешь меня бурым медведем?
– Видел и не горю желанием увидеть еще раз. Знаешь, от них исходит мерзчайший запах, который в то же время дико притягивает. Сложно объяснить это тебе, не вампиру, но это такая невыносимая двойственность ощущений… – Сева поежился. – Но я верю, что не все современные матери так отвратительны. Ты была бы другой.
– С чего ты взял, Сева?
Он повернул ко мне свое лицо – бледное, мраморное, но такое убийственно притягательное для меня.
– Ты другая.
– Для тебя, быть может? Так, в память об общем детстве?! Знали бы наши матери, что мы будем дружить даже после смерти. Твоей смерти, – быстро поправилась я.
Фельдман заворочался и заскулил. Конечно, он не спал – вампиры не спят, но он лежал и слушал, а теперь, видимо, хотел дать нам понять, что мы его достали своим трепом. Он встал, сел на полке, свесив ноги, и уставился на меня. В темноте я не очень хорошо видела его лицо, но глаза мерцали на нем достаточно ярко, чтобы заставить меня волноваться. Я почувствовала от него мощный запах, сравнимый с афродизиаком, и волну смешанных чувств. В прошлой жизни я бы решила, что он как минимум в меня влюбился, но сегодня я не доверяла ни чувствам, ни зрению, ни запахам. Я просто знала, что, если вампир голоден, он бросится на меня. Увы, встать и уйти было бы невежливо. А главное, бессмысленно. Я засунула руку в карман брючины и нащупала завернутый в тряпку скальпель. Конечно, ни от одного, ни от другого мой маневр утаить не удалось. Если Фельдман бросится на меня, то будет знать, что у меня есть какое-то оружие. Но был и другой печальный факт – если он на меня бросится, значит, ему уже решительно наплевать, что там у меня есть, кроме крови, которая ему необходима.