Нет, я больше не могу об этом думать. Я не могу знать планов неживых, они не логичны, они непредсказуемы, они за гранью разума смертных. Можно подумать, я вычисляю кинолога, а не того, кому было бы по силам дрессировать меня саму. Было бы. Но я так просто не сдамся.
В сумерках я пробиралась по острову Терехово к Храму. Плечо и руку невыносимо жгло. Наверное, я потеряла много крови, но через обмотанные слои одежды, в темноте было сложно определить. Как я ни заматывала свои раны, я боялась, что оставляю следы. «Нужно было побороть свое малодушие и прижечь рану от укуса», – корила себя в сотый раз». Уже в каком-то полуобморочном состоянии, на автомате, я прислушивалась к шорохам в лесу. Птицы уже не пели, но тишина не была мертвой, зеркальной, способной отразить зашедшего в лес вампира миллионом замерших живых существ, предупреждая меня об опасности. Во рту пересохло, и очень хотелось пить, но, что хуже всего, я начинала себя жалеть. Так, бывало, иногда, когда в тщетной, безрезультатной борьбе на меня накатывало преступное уныние – как бы я ни старалась, как бы я ни сражалась, я оставалась всего лишь зверем, всего лишь пищей… Меньше всего мне бы хотелось попадаться на глаза людям, но приходилось послушно ползти к ним в укрытие. На Земле было только два человека, которые могли бы сейчас меня утешить, но один, возможно, уже мертв, а другой… А другой ждал меня в Храме, верил в меня, считал самой сильной, самой храброй. Он никогда не видел моих слез, никогда не видел отчаяние, в котором я нахожу себя все чаще, и угадывал малейшую смену моего настроения. А оно всегда было более-менее ровным – как градиент серых оттенков от жемчужного до темно-пепельного, но никогда-никогда – не черного, не такого пустого до звона черного мрака, как сейчас. Я не переступлю порога Храма, пока не приду в себя. Давид мог бы утешить меня, помочь, одним взглядом он бы смог вернуть мне боевой настрой, но я не могла позволить себе вешать на него свою беспомощность. Он должен видеть меня сильной.
Прислонившись к закрытым воротам нашего последнего пристанища, я стояла, переводя дух, смотрела на темнеющее небо и ждала, когда восстановится дыхание. Слезы уже не душили меня невыплаканной соленой массой, обжигающей изнутри горло похуже ядовитой слюны, попавшей в мою кровь. «Да, да – это все не я, это химическая реакция на укус вампира. Все не так плохо, вовсе не так плохо – не хуже чем обычно. Это проклятый укус. Представь себе, каково это, когда тебя пьют каждый день? – спрашивала я себя, вспоминая тех, кому пришлось куда хуже, – представь, когда изо дня в день у тебя плывет сознание, когда в твоей голове командует другой голос, когда все вокруг начинает казаться трухой и тленом, а утро не приносит облегчения? Только стоит появиться солнцу, только в твоей груди затрепещет угасающая радость бытия, а тебя пьют – снова и снова, пока от тебя не остается одна оболочка – прах, которому уже никогда не суждено будет снова собраться в человека. Что они сделали с нами, проклятые?!
Скрипнула калитка, кто-то взял меня за неповрежденное плечо.
– Досталось тебе, да? – это была Ель. – Пойдем, я отведу тебя к Ольге. Никто так не шьет, как Ольга.
Несмотря на боль, я не могла не засмеяться. Не столько, потому что шутка была шуткой, сколько от нервного напряжения, которое начало меня оставлять. Ольга не только шила нам одежду (в прошлой жизни она была успешным дизайнером, мне бы и не снилось у нее одеваться), эта яркая красивая блондинка стала нашей медсестрой. Конечно, она была не одна, кто мог подлатать рану, – зашить могла бы, и я сама, но Ольга делала это виртуозно, после ее работы шрамами можно было любоваться и хвастать подругам, если бы они у нас были. Мы шли по длинному коридору Дома притчи (как мы его называли), мимо столовой, зала отцов, в медицинское крыло. Там размещалась лаборатория, небольшой зал-стационар, стояли всевозможные приспособления из разных больниц. За последние десять лет мы уже почти не болели – по крайней мере намного реже, чем раньше. В основном наша медицина развивалась по научной стезе, и мы знали все о ранах и о заражении крови – это была основная напасть новых людей.
Ольга сидела у окна, напротив толстой восковой свечи. На самом деле у нас были и запасы газа, и батареи с аккумуляторами, но их мы берегли на черный день. На случай, если среди ночи понадобится делать операцию или принимать роды (по крайней мере нам уже удавалось несколько раз ловить Матерей, чтобы они не рожали сами, в вырытых наспех руками норах). Ольга подняла на меня глаза, молча встала и вышла принести воды. Ель помогала мне размотать куски одежды с моей руки и тоже ни о чем не спрашивала. Я опустилась на кушетку, положила руку на стол, стоящий рядом, откинула голову и, кажется, заснула. Проснулась я от жуткой боли, когда Ольга уже приступила к делу.
– Не дергайся, – не останавливаясь, сказала она мне и продолжала накладывать аккуратные стяжки. – Я быстро. Ты потом к Давиду?
Я кивнула.