И вот, как в далекие-далекие дни, словно прогуливаясь по дачным просекам, мы шагаем с Севой по пыльным улицам, перебираясь через кучи камней, перепрыгивая ямы, обходя разбитые, покрывшиеся толстым слоем грязи и мха автомобили. Наш маршрут пролегал через весь город, и несмотря на то, что шли мы куда быстрее, чем могли идти 30 лет назад, путь должен был занять почти сутки. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас играть в игры с моим спутником. Наверняка моя воля находилась под влиянием яда, наверняка я была сейчас психологически и эмоционально слабее, но я не могла противостоять той ностальгии, что охватывала меня все время нашего пути. Впервые за время нашего общения в последние годы, мне не хотелось выпытывать у Севы вампирские секреты. Словно от усталости дисциплинированного работника, вложившего себя целиком в надоевший проект, мне хотелось побыть обычным человеком. Человеком, перед которым не стоит сверхзадач, который может позволить себе бездумно прогуливаться, коротая время, развлекая себя и собеседника беседой. Вот она чертова человеческая природа – расслабляющая праздность, желание испытывать что-то приятное, склонность обманываться вопреки здравому смыслу…
– Сева, а что для вампира эмпатия? – вспомнила я давно забытое слово. Не то чтобы я хотела проверить какую-то теорию или мне было интересно знать ответ, но Сева всегда отличался тонким умом, и мне хотелось полюбоваться его проявлениями.
В 1920-х годах одним из самых модных терминов стал «эмпатия». Мне до сих пор не совсем понятно, зачем понадобилось слово «сострадание» упаковывать в новую обертку. Но, видимо, стремление человечества тех лет к «позитивному мышлению» исключало в составе такого жизнеутверждающего понятия, слово «страдание». Поскольку термин «сорадование» тоже отразил бы явление лишь частично, эмпатия утвердилась в своих правах.
– Эмпатия, – улыбнулся Сева, – я бы сказал, что для нас это оружие против людей. У нас она работает иначе, ты, наверное, давно об этом знаешь. Мы чувствуем ваши чувства очень неплохо, что и позволяет вами манипулировать. Что чувствуем мы сами? Это сложно объяснить, милая, но обращенные вампиры куда ближе к вам в эмоциональном плане, чем древние. Рита чувствовала меня досконально, но она никогда не была человеком, ей было нечего вспомнить, она пуста, как грот высохшего озера. Чем можно наполнить древнего, кроме крови? Они мудры как природа, а не как люди – это ходячие оболочки, подобные грозовым тучам, – прольются, растеряют выпитое, и останется тонкая кожа, форма без сути, символ пустоты. Вот знаешь, есть такая штука, как генетическая память: «все, что было не со мной, помню». Ты не помнишь, при каких обстоятельствах узнал о чем-либо, но это знание оживает в тебе при возможности его проявить – оно досталось тебе по наследству, возможно, передавалось весь твой род от какого-нибудь Авраама, Генри или Василия. Так и с эмпатией – древним нечего вспоминать, а нам есть. Мы тоже живем в своем прошлом, и тоже способны попасть в его капкан. Если люди постигали друг друга через себя настоящих, мы постигаем вас через себя прошлых. Кроме того, если ты вспомнишь, в наше время выделяли несколько видов этой способности: эмоциональную, когнитивную и эмпатическую заботу. Вот когнитивная доступна нам в полной мере, как любой интеллектуальный фокус. Другие две мы в состоянии прекрасно имитировать, но… Не можем позволить роскоши – увлекаться и смаковать. Понимаешь?
Я кивнула. Невольно мои мысли потекли в другое русло – чем была эмпатия для людей? Откуда-то из недр памяти всплыла цитата психолога Пола Блума: «Когда люди думают об эмпатии, они думают о доброте. А я думаю о войне». Именно он первым в своих исследованиях открыл, что эмпатия ведет к агрессии, делит мир на «своих» и «чужих». Защищая своих, мы становимся нетерпимыми к тем, кто им противостоит, тем, кто им угрожает. Мы с пеной у рта защищаем одних, возводя свой праведный гнев в степень бесчеловечной жестокости, калечащую других – себе подобных. Эмпатия – это узаконенные бесконтрольные эмоции, и тот, кто ими не владеет, превращается в оружие. Вот почему Сева называет эмпатию оружием против людей. И, правда, трудно поверить, что во всем, что с нами произошло, виноваты наши эмоции. Это вампиры воспользовались нашим слабым местом! Это все вампиры, а мы – хорошие! Внутри меня уже зрел истерический смех, и, видимо, Сева заметил, как изменилось мое лицо.
– О чем ты думаешь, таком смешном?
– Ох, Сева, это не смешно. Всю жизнь я не могу ответить на вопрос – кто виноват в том, что с нами случилось: вампиры или сами люди?
– А ты не думала, что противопоставлять нас не имеет смысла? Не думала о том, что мы ваше проявление? Можно даже сказать – жалкое творение человека, жалкого подобия Творца? Может быть, вы и породили нас, может быть, мы были вам необходимы, как и все, что случилось потом?
Я подняла глаза на Севу, пытаясь обнаружить в его глазах лукавое выражение, но он не шутил. Он смотрел на меня как человек, задающий вопрос не собеседнику, а самому себе.