Весь зал моментально вспыхнул ненавистью, местью и злобой. Вскочил, переворачивая стулья на ходу, парень из банды «Чаплинс». Он пробирался к «Фантом». В воздухе запахло большой дракой. Прибежал репортер с камерой, встал перед сценой и стал быстро фотографировать. Израэль велел троим из наших остановить его. Один из парней выбил камеру у него из рук. Когда тот нагнулся поднять ее, второй отфутболил ее к краю сцены. Репортер буквально пополз за камерой, но тут же третий отшвырнул ее ногой к дальней стене. Репортер вновь вскочил на ноги, чтобы бежать за ней, но кто-то швырнул ее далеко и так сильно, что она разбилась о стену. А в зале полным ходом шла потасовка: члены банд разбирались друг с другом. Я уже искал способ выбраться со своего места, но вдруг почувствовал необходимость взглянуть на Уилкерсона.
Он тихо стоял на том же месте. Голова его была опущена. Руки сжаты на груди. Скулы его побелели от напряжения, а губы шевелились - он молился.
И я остановился, подчинившись какому-то внутреннему толчку. Стыд, чувство вины охватили меня. Почему этот тщедушный человек, беззащитный среди всего этого бедлама, не боится опасности положения? Все вокруг него подчинились своему страху - но не он. Откуда он берет силы?
Что я знал о Боге? Только то, что вынес из встреч с Уилкерсоном. И еще... я вспомнил, как однажды родители взяли меня, еще маленького, в церковь. Проповедник бубнил что-то, паства монотонно подпевала. Это было жалкое зрелище, и я никогда больше не посещал церкви.
Я решительно сел на свое место. Вокруг меня все бушевало. Израэль оглянулся и закричал:
- Прекратите! Дайте проповеднику договорить.
«Мау-Маус» подчинились и сели на свои места. Израэль
продолжал взывать к спокойствию. Шум стал замирать.
А со мной что-то происходило. Я стал вспоминать. Я вспомнил детство. Свою ненависть к матери. Вспомнил свои первые дни в Нью-Йорке, когда я бежал и бежал, как зверь, вырвавшийся из клетки. Как будто я сидел в кино и смотрел события из моей собственной жизни. Девушки... похоть... секс... драки... раны... кровь... ненависть... Я видел все, все вспомнил и всех простил. И чем больше я вспоминал, тем больше охватывали меня стыд и чувство вины. Я боялся поднять глаза, чтобы никто не увидел в них то, что видел сейчас я в себе.
А Уилкерсон уже снова говорил. Говорил о раскаянии. Я находился под воздействием силы, большей, чем наркотики, и уже не отвечал за свои действия, слова, движения, - как будто меня подхватил поток и несет по своей воле. Я не понимал, что со мною, а только чувствовал, что страха не стало.
Позади меня Израэль шмыгал носом. Рядом со мною плакали. Что-то неуловимое прошло по аудитории, как ветер по верхушкам деревьев. Даже шторы на окнах начали колыхаться, словно от мистического дыхания.
Уилкерсон сказал:
- Он здесь! Он пришел - пришел к вам, в этот зал. Если кто-то хочет переменить свою жизнь - настало время...
И уже властно:
- Встаньте! Те, кто хочет принять Христа и пойти Его путем - встаньте и выйдите сюда!
Я увидел, как встал Израэль:
- Ребята, я пойду. Кто со мной?
Я вскочил, обернулся к банде и помахал рукой:
- Пошли!
Вышли 25 наших ребят и еще 30 из других банд.
Уилкерсон прекратил службу и провел нас в комнату за сценой. Когда мы шли, многие из ребят стояли вокруг и подтрунивали:
- Что с тобой, Никки - ты подался в религию?
Среди них была и одна девушка. Когда я проходил мимо, она стянула с себя майку и подставила мне обнаженную грудь:
- Ты ведь уходишь в религию, не хочешь поцеловать на прощание?
Я вдруг понял: они завидовали нам, они ревновали. Мы хотели разделить свою любовь с Богом, а они хотели ее только для себя. И ото было все, что она считала любовью, эта девчонка. Точно так и я думал о любви раньше. Но теперь мне стало это безразлично. Я оттолкнул ее, сплюнул и сказал:
- Меня тошнит от тебя.
В этот момент для меня не было никого и ничего, кроме Христа.
Там, в задней комнате, какой-то человек говорил нам о христианском образе жизни. Затем вошел Уилкерсон, сказал:
- Хорошо, друзья мои, а теперь преклоните колени.
Во мне все воспротивилось: никогда и ни перед кем я не вставал на колени. Но как будто чья-то гигантская рука легла мне на плечо, и колени мои стали подгибаться сами собой, пока не коснулись пола.
Это прикосновение вернуло меня к реальности. Было лето - самое время для драк и войн. Я подумал: «Что со мной? Что это я делаю?» Рядом со мною плакал Израэль, громко, в голос. Вопреки торжественности момента я хихикнул:
- Израэль, ты меня укатал своим ревом.
Израэль взглянул на меня и улыбнулся сквозь слезы. И пока мы так смотрели друг на друга - произошло что-то странное. Я почувствовал, как мои глаза наполнились слезами и как слезы потекли по моим щекам. Да, я плакал. В первый раз с тех пор, как выплакал всю свою душу, прячась под крыльцом родного дома в Пуэрто-Рико.
