У него были часы. У меня их не было. Поздним вечером, когда рабы с тоской ждали наступления ночи, Джон отказывался говорить мне время. Я не ожидаю, что вы поймете всю важность такой ситуации. Спросите человека, который работает по часам. Работа и «труд» — две разные вещи: одна выполняется за плату и только за плату, другая — из любви к делу. Георг Брандес однажды с яростью посмотрел на группу ремесленников и тут же разразился в газете громовыми обличениями в их адрес. Он дошел до того, что заявил, что у этих парней в день всего восемь часов работы и они жалуются, что даже этого слишком много, в то время как его обычай — работать по шестнадцать часов в течение каждых двадцати четырех. Этому раздраженному старику и в голову не приходило, что его шестнадцать рабочих часов — это фактически шестнадцать часов свободы и что рабочий в действительности находится в гораздо худшем положении, чем он, по той простой причине, что рабочий должен сначала отработать восемь долгих часов каторги, прежде чем он сможет свободно заниматься той работой, которая ему нравится и которую он выполняет ради самой работы в свое так называемое свободное время. Если люди свободных профессий не являются самыми счастливыми людьми на земле, то им должно быть от души стыдно за себя и хватит поднимать вой. Конечно, у них есть свои тяготы, но они, прежде всех остальных, сами распоряжаются своей жизнью. В них соединены преимущества культуры и свобода дикости. Но чаще всего именно они жалуются и гримасничают, как бабуины, на своих братьев в цепях, и именно они являются покровителями морали. «Вы, рабочие, слишком много думаете о себе и слишком мало о благе общества! Вы должны помнить, как благословен труд и как радостен должен быть трудящийся!»
Но радость от работы не найти на заводе. Там работа — это проклятие, и благословение только в сравнении с безработицей, которая является проклятием еще худшего порядка. Раб зажат в тиски. Его спасение — все возрастающая апатия ума. Многие доходят до того, что считают, что им хорошо на заводе или с крюком за плечами. Но именно в этот момент можно сказать, что закон Янте достиг своей цели: все возможности умерли, моралист одержал победу. Добиться именно такого состояния ума в рядах рабов — важнейшая функция нашей подлинной интеллектуальной жизни.
Мы с Джоном ненавидели друг друга. В последние несколько недель нашего пребывания в лесу мы даже не разговаривали друг с другом.
Перед самым отъездом я одержал небольшой триумф. Джон оскорбил меня в тот вечер и ткнул грязным пальцем в мою еду. Я нанес ему удар прямо там, за столом, где мы сидели, и несколько тарелок упали на пол. Начался переполох, но старшие мужчины встали на мою сторону. Сама драка затухла. Сразу после этого мимо проходил бригадир, и среди почтительного молчания я сказал: «Шкипер, я хочу лучшей зарплаты!»
Он резко повернулся. «Да? Ты будешь получать на два доллара больше после первого».
Это была недостаточная прибавка.
Я встретил изумленный взгляд мужчины, не моргая. Все задыхались и продолжали с трудом дышать. Бригадир осмотрел группу и улыбнулся: «А ты, Джек!» — воскликнул он. «Ты должен быть доволен тем, что получаешь».
«Тогда я уеду завтра!»
Несколько мгновений он продолжал жевать табак, все это время улыбаясь: «Что ж, Джек, мой мальчик, у нас есть шесть дней, так что, думаю, тебе лучше все обдумать».
«Хорошо, тогда можешь оставить себе недельную зарплату, если тебе нужны мои деньги. Я уезжаю завтра».
Я ушел, а он забрал зарплату за шесть дней. Но в тот вечер я предстал героем. За это я поплатился: Джон запер меня в ту ночь в снегу, и я отморозил обе ноги.
В течение многих недель они продолжали меня беспокоить… Когда человек раздет, а на улице температура на пять градусов ниже нуля, он уже не кажется героем.
Я часто спрашивал людей о том, при каких именно условиях они сочтут убийство оправданным. Сейчас я понимаю, что чаще всего я задавал такие вопросы другим в те моменты, когда сам переживал некий кризис и снова хотел получить представление о состоянии, которое превратило меня в убийцу… тот кризис, который я, конечно, уже почти миновал.
Не так много месяцев назад в Аскере я позвонил своему другу Брекке и спросил: «Можно ли представить себе, что человек, который убивает другого в пылу страсти и без надежды на выгоду, и который не предвидел убийства — можно ли представить себе, что такой убийца ограбит свою жертву — например, заберет его часы? Если они находятся в безлюдном месте, и если в мире нет никого, кто мог бы воспользоваться этими часами?…»
Брекке задумался над этим вопросом. «Нет», — сказал он, — «это слишком долгий путь от накала страстей и настоящей катастрофы до простой кражи такого хлама, как часы».