Но если Янус совершил ошибку, убежав, то гораздо худшей ошибкой было вернуть его домой. Вероятно, он стал считать это поражением гораздо худшим, чем окончание школы. Его сходства с блудным сыном было достаточно, чтобы каждый здравомыслящий человек из Янте сторонился его, как страдающего от семилетнего зуда. То, что Янус из всех моих ближайших родственников оказался наиболее успешным в освобождении своей жизни от ограничений, объясняется исключительно его собственной природой. Он всегда был способен принять решение и никогда не довольствовался простыми словами о том, что надеется на лучшее. Как правило, он был успешен в той мере, в какой был способен воспринимать, а это непростая задача.
Год или около того назад я услышал нечто такое, что заставило меня вспомнить выражение лица моей матери в тот день, когда Янус сбежал. И я напрягся, как никогда раньше, чтобы вспомнить, что она сказала в тот день — ведь я только что узнал, что моя мать сама была беглянкой. Однажды утром, не сказав ни слова, она ушла из дома своих родителей, и больше они ее никогда не видели.
А вам не приходило в голову, что все сентименталисты ленивы? Сентименталист не смеет думать, конечно; но он не смеет и работать, потому что это может натолкнуть его на мысль. Он ничего не читает, кроме Обстфельдера и Пилатуса, а от такой пищи вряд ли можно стать всезнающим. Ужасно глубокий сентименталист осыпает себя шквалом названий книг и непонятных цитат, но хитро умудряется обходить стороной всю настоящую литературу. Втайне он трется носами с Аллерсом. На страже своей лени он выставляет напоказ убежденность в том, что стремится покорить вершины.
Очевидно, что идиотское желание сентименталиста умереть — это коалиция между его врожденной ленью и стремлением казаться интересным. Умирать так печально и трогательно, и, поскольку он не верит в откровенную смерть, он воображает, что сам каким-то таинственным образом будет присутствовать на своих похоронах и облизываться, глядя на то, как остальные причитают и продолжают жить. После этого ленивец будет храпеть в своей могиле весь день, а ночью найдет возможность бродить в виде интересного призрака без утомительной необходимости ворошить свой жирный зад.
Ситуация такова, что стресс, вызванный сложными обстоятельствами, способен отбросить человека на архаичную стадию развития; в такие моменты он ищет путь назад, в древний блиндаж, находящийся далеко за линией фронта настоящего. Когда человек делает это всей своей личностью, окружающие способны воспринять его невроз. «Подлинная» сентиментальность присуща младенцу, воркующему в колыбели, и не так много лет назад я позволил себе вернуться почти к той же стадии. Сентиментальность — смерть, колыбель, лень, бегство от правды и борьбы.
Однажды у нас были серьезные проблемы. В семейной казне образовалось пустота. Нужно было обеспечить детей едой и жильем, и они были как-то обеспечены, но положение, в котором мы оказались, было на самом деле наихудшим. Зимой мы были на грани того, чтобы замерзнуть до смерти. Что ж, человек всегда надеется, что что-то изменится, и так, наконец, случилось и с нами. Я нашел работу охранником в музее. Там я почти два года ходил с шестиугольным колпаком на голове и в длиннополом пальто на плечах. Зарплата была невелика, но ее хватало на жизнь. Хуже всего было, когда дружелюбные туристы пытались всучить мне в руку десятирублевую монету. Они всегда делали это с отвращенным лицом, не заботясь о том, чтобы я их поблагодарил. Я так и не научился выходить из такой ситуации. Почему? Десять раз по десять — это сто; крона имеет покупательную способность; почему бы тогда не взять деньги и не поблагодарить за них? Более того, я безнадежно влез в долги! Но я так и не смог совладать со своими эмоциями. И все же я жил надеждой научиться принимать свои чаевые с невозмутимым величием.
Вначале я, конечно, был любопытным типом музейного охранника, поскольку всегда спешил спрятаться подальше, когда кто-нибудь из посетителей забредал в мою секцию. Однажды я провел два часа в коробке с парижским гипсом. Воскресенья были для меня постоянным кошмаром, потому что именно тогда публика приходила толпами. Меня подкарауливали, где бы я ни прятался, а некоторые молодые подонки, узнав, что я пристрастился к игре в прятки, забегали каждое воскресенье, чтобы поохотиться за мной. Мой карнавальный наряд приводил меня в такое состояние душевного смятения, что несколько раз я покидал музей с шестиугольником на голове. В течение двух лет я жил в душевном состоянии, которое узнает каждый, кто хоть раз испытал страх оказаться посреди общественного проспекта без брюк. Когда кто-нибудь обращался ко мне по-шведски, я тут же отвечал по-английски.