Трассен дошел до конца коридора и остановился перед дверью, обитой черной кожей. Часы показывали двадцать сорок восемь. Клемперт должен быть уже под окном. В двадцать пятьдесят Трассен войдет в кабинет Веске. В течение семи-восьми минут необходимо Закончить разговор и подойти к окну: это сигнал.
Рауль выстрелит в правый угол кабинета, где находится стол Веске. Трассена в этот момент уже не будет в комнате.
Трассен открыл дверь и вошел. Веске встал из-за стола.
— Айкельсон будет схвачен сегодня ночью! Завтра состоится суд, на котором вы, Трассен, скажете то, что я вам сейчас продиктую.
«Не заметил! Главное теперь — не выпускать Веске из-за стола до двадцати одного часа. В течение десяти минут...»
Трассен подошел к столу.
— Поговорим, господин Веске, — спокойно сказал он.
— До суда вы будете находиться в помещении вокзала, — заявил Веске.
Трассен положил руку на спинку стула, чтобы видеть часы.
— Вы немедленно подпишете заявление, что все расчеты Айкельсона ошибочны, а его опыт безнадежен.
— Он не безнадежен, господин Веске.
Веске вынул из ящика стола папку.
— Мне некогда с вами разговаривать о науке, господин Трассен. Ваши фокусы мне известны. В Берлине вам нравилась теория относительности, и вы доказывали, что опыт Майкельсона безнадежен. Здесь вам угодно защищать противоположное. Вы всегда шли против властей, Трассен. Я вижу вас насквозь! Вам не нравился новый порядок в Берлине, а теперь вы вздумали бунтовать против него и в Гаммельне! Но я научу вас подчиняться! Подписывайте показания против Айкельсона! — Веске швырнул Трассену папку с мелко исписанными листками бумаги.
Трассен продолжал следить за стрелкой часов.
— Разрешите закурить, господин Веске?
— Курите.
Трассен прошелся по кабинету и подошел к окну. Веске напряженно за ним следил.
— У вас в столе есть еще один документ, — сказал вдруг Трассен. — В правом верхнем ящике.
Веске бросил взгляд на стол и тут же посмотрел Трассену в глаза. В столе Веске не было никакого правого верхнего ящика. Трассен понял, что ошибся. Теперь самое главное — не выпустить Веске из-за стола... Рауль будет целиться в правый угол, где стоит стол.
— Хорошо, я подпишу показания, — Лео медленно затянулся дымом и отвернулся от окна.
— Вы что-то затеваете, Трассен? — рука Веске потянулась к кобуре.
В этот момент раздался страшный взрыв. Грохот обвалившейся стены заглушил крик Веске. В слепящем облаке меловой пыли перед Трассеном возникла зияющая брешь.
Трассен прыгнул вниз, задел плечом Клемперта.
— С Веске покончено, — сказал он.
Клемперт смотрел на револьвер, сам не веря тому, что только что произошло.
Трассен прислонился к земляной насыпи, тяжело дышал.
— Пошли! — Клемперт побежал по скользкому дну канавы, прислушиваясь.
Из вокзала доносились крики. На площади появились чернорубашечники. Они в беспорядке бежали и скрывались в ближайших улицах. Город охватывала паника.
— Веске кончен! Мы можем уходить! — сказал Клемперт, повернувшись к Трассену.
Лео посмотрел на него близорукими, светлыми глазами.
— Я не уйду, Рауль... Я останусь здесь. Может быть, потому, что... люблю Анну-Мари... Смотри! Мальчишки бьют фашистов камнями! — И, выхватив из рук Клемперта револьвер, Трассен бросился на площадь.
Чернорубашечников загнали в узкий переулок возле ратуши. Снова раздался грохот: это вновь сработал револьвер. Пуля с многократно возрастающей массой превратилась в бомбу осколочного действия. Толпа ворвалась в ратушу, смяв остатки фашистского отряда Веске.
Рауль прислушался к отзвукам взрыва. Затем наступила тишина.
— Рауль, вот ваш велосипед и плащ...
Клемперт оглянулся. Перед ним стояла Анна-Мари.
Рауль молча на нее смотрел.
— Трассен останется в Гаммельне. А вы?
— Я возвращаюсь на родину, Анна-Мари.
— Но ведь там вас преследуют!
Рауль усмехнулся.
— Может быть, и у нас изменятся времена, — он протянул девушке руку. — Прощайте.
— Вы запомнили все, что говорил отец?
— У меня есть его инструкция.
— Но если... ваш уход не удастся...
Клемперт поежился. Если не удастся изменить мир, останется ли он в живых?
Пробили вокзальные часы. Рауль вывел велосипед на дорогу и поехал туда, где у туннеля кончались заросшие травой рельсы узкоколейки.
Он спал беспробудно несколько часов. Его разбудило царапанье за окном, будто кто-то проводил по стеклу метлой, связанной из тугих прутьев. Рауль поднял голову и посмотрел в окно. Часы на стене купе показывали три часа от нуля. Три часа «собственного времени», прошедшие после последнего толчка на старте. Как он мог уснуть? Рауль вскочил и отдернул занавеску. За окном вагона проплывали мокрые осенние деревья, словно он был не в машине времени, а в обычном поезде. Между почерневшими стволами осин мелькали бурые болотца, захлебывающиеся стоячей водой.
Временами деревья подступали к вагону так близко, что бились в окно своими упругими ветками. Рауль еще раз посмотрел на циферблат. Три часа. Значит, за эти три часа в гаммельнской провинции сменились времена года? Он прильнул к стеклу. Унылый и такой знакомый пейзаж!
