Часы напряженно загудели. Их гудение тотчас отозвалось в передней части вагона щелканьем коробки переключений, которая подключила еще один двигатель. Это, в свою очередь, сказалось на движении: вагон-снаряд рванулся вперед. Клемперт проверил переключение по инструкции Айкельсона. Все шло по порядку: первое ускорение ровно через три часа пять минут. Но что будет дальше? «Выходит, я сейчас смогу выскочить навстречу весне, минуя зиму?» Клемперт сел и, откинувшись, посмотрел в окно. Но тут Рауля качнуло: вагон-снаряд, загудев, понесся по своему неведомому пути. За окном уже ничего нельзя было различить. Клочья облаков неслись следом, открывая то серое, то ярко-голубое небо. Изредка в купе проникали тонкие солнечные лучи. Они застывали бледными пятнами по стенам и исчезали. Через пять часов вагон-снаряд задрожал от последнего ускорения. Что-то подсказало Раулю, что движение изменило свое направление. Вагон-снаряд шел длинными и тяжелыми рывками, как бы преодолевая невидимое сопротивление. Казалось, он прорвал заколдованный круг и вырвался в пространство с иными свойствами. Рауля охватил страх перед неизвестностью. Он задернул окно плотной шторкой.
Куда попадет вагон-снаряд? В какое время он врежется? С каким отклонением от установленного курса? Да и каков его таинственный курс? Но равномерный рокот двигателя постепенно успокоил Рауля, и он начал привыкать к длинным, натужным рывкам и к паузам, которые наступали вслед за ними. Напряжение, владевшее Клемпертом, исчезло. К нему вернулись привычные мысли и он начал жить в своем «вагоне» той размеренной жизнью, которая сохраняет спокойную надежду на счастливый исход.
Так проходили дни. Однажды ранним утром Рауль поднял штору... и неожиданно увидел яркий солнечный свет. Это были совсем не те призрачные лучи, к которым он привык за время своего движения через Неведомое. Это были настоящие солнечные лучи, нагревшие оконное стекло. Они раскинулись широкой полосой, в которой танцевали пылинки. Вдруг пол вырвался из-под ног Клемперта. Посыпались осколки разбитой лампы. Что-то ударило Рауля по лицу, а потом в вагоне стало очень тихо. Двигатели смолкли, и только где-то вдали замирал тонкий, звенящий свист. Пылинки по-прежнему плясали в солнечных лучах. Рауль посмотрел в окно и увидел тощее, запыленное деревце, лениво потряхивающее листьями около придорожного домика. За домиком виднелся полосатый шлагбаум, перед ним стояла понурая лошадь, впряженная в огромный воз сена. Все жило своей обыкновенной жизнью. Рауль, рванув вниз оконное стекло, перегнулся и глотнул воздух. Вагон стоял.
— Где я?
Клемперт больше не доверял привычному с детства облику окружающего мира. И когда полосатый шлагбаум поднялся и пропустил лошадь с возом сена, Рауль готов был снова увидеть перекошенную до безобразия лошадь и сократившуюся при движении телегу. Но возчик в яркой вышитой жилетке хлестнул кнутом, и подвода, громыхая по рельсам, выехала на дорогу без каких-либо внешних изменений. Потом под шлагбаумом проскочил велосипедист, и Рауль успел заметить его круглое веснушчатое лицо. Все было обычным, то есть не как в Гаммельне. Рауль выбежал в тамбур и, нажав на ручку вагонной двери, спустился на землю.
— Иржи! — кричали за вагоном. — Иржи!
Чешское имя!
Вагон стоял в тупике у маленькой станции. За поворот уходила липовая аллея, выложенная широкими плитами. Вдали высокая каменная ограда окружала старый замок на холме. Клемперт начал «угадывать» местность. Давно забытые воспоминания пунктиром пробежали в памяти. Да, он видел когда-то и это кирпичное строение, и газетный ларек, и замок на холме. Однако чешское название станции было Раулю не знакомо. Может быть, она раньше называлась по-другому?
Раннее утро. Продавец в газетном ларьке раскладывает газеты. Покупателей еще нет. Рауль жадно смотрит на газеты — в них ключ к разгадке: число, месяц, год. Он поднимается на перрон.
— Вам какую газету?
— Вот эту.
На прилавок перед Раулем шлепнулась «Берлинер цейтунг». На него надвинулась черная фотография. Пошатнувшись, Рауль схватился за край прилавка. Чех что-то сказал, Рауль не расслышал. Газетное фото изображало страшное воплощение его довоенной картины «Видение будущей войны»: разбитая берлинская улица, дымящееся пожарище, развалины дома, белые обломки лестницы валяются на знакомом тротуаре, покосившаяся вывеска, обрывки проводов...
Рауль собрался с силами, взял в руки газету, разглядел число, месяц, год. И тут чех что-то понял. Он перегнулся через прилавок, положил руку на плечо Рауля и, широко улыбнувшись, сказал:
— Гитлер капут!
Рауль почувствовал на своем плече теплую руку, увидел в глазах чеха солнечные искры.
— Капут! — вскричал парень и потряс Клемперта за плечо.
Из станционной будки выбежала маленькая девочка и подтолкнула ногой валявшийся на земле черный бюст с отбитым носом. Голова Адольфа покатилась по булыжникам с металлическим звоном. Где-то заиграла губная гармошка.
Свобода! Клемперт выпрямился, рванулся к вокзалу с новым чешским названием. Мир открыт! Распахнут! Перед ним — прямая дорога домой!
