— Я дольше искать буду, давай лучше вместо тебя подежурю, — предложил Травин, — мне всё равно делать нечего. Будкины, говоришь?
— Ага, вот они, разгильдяи, трое братьев, — Гриша торопливо раскрыл книгу, нашёл нужный лист, — номера с двести четырнадцатого по двести шестнадцатый, как подойдут, пусть назовут фамилию, имя, и номер, ты их отметь. А я мигом, посмотрю, что да как, непорядок, если кворума не будет.
Он всучил Сергею амбарную роспись, карандаш, и со всех ног бросился бежать по старой улице. Не успел артельный милиционер скрыться из виду, как на колокольне ударил колокол, а шум в зале стих. Первые несколько минут громкий и отчётливый голос начальника артели произносил лозунги, они шли один за другим — про борьбу мирового пролетариата, про колхозы и решения партии, потом вступительная часть закончилась, и послышались голоса других людей. Сквозь вертикальную щель была видна трибуна, на которой, видимо, расположился Пётр Лаврентьевич, Травин разглядел только молодую черноволосую женщину лет двадцати пяти, максимум тридцати, полненькую, в блузке с комсомольским значком, она стояла со скромно опущенными глазами и скрещенными спереди руками.
По часам Травина прошло пятнадцать минут, когда появился Гриша, он за шкирку тащил совсем ещё пацана, а рядом важно вышагивали два здоровых парня лет двадцати.
— Часы у них сломались, у-у, оглоеды, — пожаловался милиционер, пинком отправляя пацана в зал, — Пётр Лаврентич ругаться будет, и правильно. Как там?
— Началось недавно.
— Тогда я тоже пойду. Ты, если хочешь, вон в щёлку посмотри, познавательно, а в церкву, тьфу, в зал собраний нельзя, там только приглашённые.
Гриша исчез за дверью, Травин ещё подумал, стоит ли дальше подглядывать, но любопытство взяло верх. Когда милиционер заходил, створка не скрипела, и Сергей её чуть толкнул, делая обзор пошире. Теперь и главного артельщика стало видно, тот стоял на самом краю, и делал размеренные движения руками в такт своей речи. Поначалу было скучно и однообразно, люди вставали, и рассказывали, чего добились за месяц и что думают об этом, Пётр Лаврентьевич вставлял свои банальные комментарии, те из зрителей, кого Сергей мог разглядеть, скучали и перешёптывались между собой. Но тут возник первый конфликт, кто-то из задних рядов начал обвинять другого в разгильдяйстве, зал оживился, головы повернулись назад, черноволосая женщина спустилась вниз, поближе к первому ряду. Голос начальника начал звучать по-другому, теперь он не уговаривал или объяснял, а приказывал, а женщина подходила к зрителям, дотрагивалась до руки или плеча, и тоже что-то говорила.
Люди с каждой минутой реагировали на происходящее всё живее и эмоциональнее, Сергей почувствовал, что и его начинает затягивать. Захотелось войти в зал и поучаствовать в общем обсуждении, тем более что там артельщики окончательно разошлись, они вскакивали с мест и чуть ли не в драку лезли. Чужие проблемы выплёскивались наружу, и тут же становились предметом спора, говорили о том, что обычный человек обычно хранит в себе, но даже какие-то интимные тайны никого не смущали, и мужчины, и женщины ничуть не стеснялись и в выражениях, и в темах для обсуждения. Главный артельщик не отставал от других, но держал толпу в руках, было слышно и отчасти видно, как те или другие быстро меняли своё мнение, стоило начальнику высказаться «за» или «против»
— Стоп! — громко скомандовал Пётр Лаврентьевич.
И всё замерло. Зрители послушно уселись на места, уставились на трибуну, Травин бросил взгляд на часы — он провёл около двери сорок пять минут, они пролетели практически незаметно. Голова слегка кружилась, может быть, от потока информации, или от сладковатого запаха, идущего из зала и перебивающего все остальные.
Черноволосая девушка звонким голосом запела «Марш Красной Армии», зал подхватил, глаза людей горели, когда они выкрикивали
— Прям Кашпировский какой-то, — Травин глубоко вдохнул прохладный воздух, шумно выдохнул, голову резко кольнуло и отпустило, мелькнул и пропал неясный образ полного зала людей, встающих и волной поднимающих руки, и мужчины на сцене, в чёрной водолазке, с короткой причёской под горшок, — два дня, и меня здесь не будет, пусть живут, как хотят, лишь бы не вредили никому.
