Начался голод, а с ним и болезни. В результате погибло 10 000 душ, и было совершенно непроизводительно истрачено 30 миллионов.
Колонии был причинен большой ущерб.
Требовался человек с необыкновенно умной головой, из ряда вон выходящий, чтобы поправить вконец испорченные дела.
Таким человеком оказался Малуэ, посланный в 1776 году в Гвиану в качестве главного королевского комиссара. Это был положительно лучший из администраторов, каких когда-либо имела Гвиана. Он энергично занялся благоустройством колонии, проводил каналы, строил дороги, осушал болота, расчищал леса. Под его умным, деятельным управлением колония быстро подошла к процветанию.
Затем последовала Французская революция. Для Гвианы она выразилась в том, что сюда было сослано множество «врагов нового порядка»: дворян, писателей, священников, генералов, — всего более трехсот человек; обращались с ними дурно, и они умирали, как мухи.
Таковы были события, создавшие для Гвианы настолько плохую репутацию, что на эту страну до сих пор смотрят с крайним предубеждением, как на самое несчастное место на земле.
Итак, мы убедились, что корень бедствий, постигших гвианских колонистов, заключался вовсе не в климате Гвианы, а в обстоятельствах, которые зависели исключительно от самих людей.
С тех пор прошло почти целое столетие.
Положение колонии значительно улучшилось, хотя до идеала еще было далеко.
Во всяком случае, мнение о вреде гвианского климата есть не более как ни на чем не основанный предрассудок, который я и постарался рассеять доводами, изложенными в этой главе.
«Париж 15 июля 187…
Дорогие родители! Милые братья! Завтра из Саутгемптона идет почта в Гвиану. Через двадцать два дня шхуна “Марони-Покет”, которая недавно заменила нашу “Tropic Bird”, выйдет из Суринама в Марони, а еще через неделю мое письмо дойдет до нашего поселения “Полуденная Франция”. Оно опередит нас на три недели. Наконец-то я увижу вас после десятимесячной разлуки. Мы с Андрэ просто горим от нетерпения уехать поскорее домой.
Мне Париж надоел, хотя и понравился. Я бы желал в нем жить, но лишь в том случае, если б почему-либо не мог жить в девственном лесу. Одно из двух: или высшая степень цивилизации, или самая первобытная культура — середины я не допускаю.
С новой жизнью я освоился очень быстро и скоро перестал удивляться. Одного я никак не могу переварить: отчего это приезжий чувствует себя в Париже одиноким, как в девственном лесу, хотя вокруг всюду кишат люди? А я еще менее, чем кто-либо, чувствовал это одиночество, потому что со мной был наш несравненный Андрэ.
Под его руководством я все осмотрел, всюду побывал и могу сказать, что познакомился с Парижем вполне. Накупил я целую груду книг, оружия, платья, всяких инструментов и земледельческих орудий. Все это уже упаковано и готово к отправке морем. Покупок так много, что ими можно нагрузить трехмачтовый корабль. Денег я не жалел, и вы будете довольны, когда все это получите.
Все дела сделаны, и мы возвращаемся назад. Мы не на шутку соскучились. Жара и духота в городе страшная. Асфальтовые мостовые раскалены, и асфальт пристает к каблукам, когда ходишь пешком по городу. Температура +37°. И после этого говорят, что климат Гвианы невыносим для европейца, когда там средняя температура всего 27°! Правда, в январе в Париже было однажды 15° мороза, но я не знаю, насколько полезны для здоровья такие крайности.
Одним словом, нам обоим хочется поскорее домой, домой и домой, в Гвиану, в девственный лес.
Не могу закончить письма, не описав вам одного эпизода, героем которого был Андрэ.
— Пойдем со мной, — сказал он мне однажды.
— Куда? — спросил я.
— Это пока секрет. Поверь мне, ты не будешь жалеть, если пойдешь со мной.
Мы вышли из гостиницы и пешком отправились на какую-то узкую и длинную улицу мрачного вида. То была улица Сен-Жак. У большого, неприглядного дома мы остановились, и Андрэ провел меня на шестой этаж.
— Здесь, — сказал он, останавливаясь у двери, выкрашенной охрой, и показывая мне на дощечку с надписью: “Госпожа Д. Искусственные цветы”.
— Да, здесь! — вскричал я.
Я узнал, друзья мои, нашу мансарду на улице Сен-Жак.
Мы вошли. Нас встретила бледная худая женщина в черном платье, окруженная тремя детьми, которые смотрели на нас с печальным любопытством. Бедняжка была вдовой без всяких средств…
— Сударыня, — сказал я ей, — не приходите в отчаяние. Моя мать была точно в таком же положении, как вы, но ее выручили добрые люди…
Подойдя к колыбельке, в которой лежал четвертый ребенок (увы! больной), я наклонился к нему, поцеловал его и положил в люльку банковский билет в 1000 франков…
Итак, до свиданья, милые мои родные, до скорого свиданья!
Всем сердцем любящий вас
На конверте был адрес:
Господину Робену, землевладельцу плантации «Полуденная Франция», Марони, во Французской Гвиане.
Письмо было получено месяц назад, наступило уже 12 сентября, адресат со дня на день поджидал двух путешественников. Им бы уж давно пора было приехать, и родные их уже начинали беспокоиться.
