Когда исповедь Валы закончилась, настоятельница поведала о том, что произошло здесь после ее побега на север. Рассказала, как принц со своей сворой явился в монастырь и обыскал здесь каждый закуток, а потом отправился в Уэстон. Разумеется, он ничего не нашел там, зато дал время беглецам хоть немного оторваться от преследователей. Когда она получила известия от матушки Иоанны из монастыря Святой Бригитты, то поняла, насколько была права, призывая беглецов к крайней осторожности. И узнала, что путь их продолжается дальше, на Ноттингем. Более никаких известий уже не было. Дальнейшие действия принца тоже были ей неведомы. Оставалось только молиться, что она и делала каждый день.
Потом матушка Ранульфа поразила Валу рассказом о том, что произошло в поместье Хил-хаус. Вся округа, говорила она, была повергнута в ужас страшными событиями, унесшими жизнь молодого наследника и стершими с лица земли само поместье. Правда, прислугу в доме и селян не тронули, были убиты только солдаты. Никто не сомневался, что это дело рук валлийцев, хотя на обычный набег это походило мало. Лично она, матушка Ранульфа, считает, что это Мэрил ап Томас наказал Холта де Варуна за страдания Валы и гибель ее маленькой дочери. А сейчас владение перешло к младшему брату рыцаря Ноэлю де Варуну. Он пока не отстроил дом и там не живет, но все дворовые люди, крепостные и арендаторы подвластны теперь ему.
Вала была потрясена. Дорогой дедушка, он отомстил за нее! А Ричард испытал огромное удовлетворение, узнав о жестоком наказании, которое постигло обидчика его любимой, и ощутил сильнейшее почтение к уэльскому лорду.
Дальше разговор переключился на Тима. Настоятельница поняла, что мальчик и дальше останется с Валой и новым господином, перед которым он преклонялся. Сам Ричард очень хорошо отзывался о своем юном оруженосце и сказал, что приложит все силы, чтобы возвести его со временем в рыцарское достоинство. Это было отрадно слушать. Тим был чрезвычайно горд и полон желания угодить своему рыцарю во всем.
– Только одно не дает мне покоя, – грустно проговорил мальчик. – Все рыцари имеют свои родовые имена, а я просто Тим. Это как-то неправильно. Я никогда не смогу чувствовать себя наравне с другими.
– Не надо огорчаться, мой мальчик, – сказала на это настоятельница. – Я сама не раз думала об этом. Судя по твоим способностям к обучению и по белью, в котором тебя нашли, твое происхождение достаточно достойное. Кто знает, какие обстоятельства заставили твою мать отказаться от тебя. И, по-моему, она надеялась еще отыскать тебя, потому что оставила на тебе вот это.
С этими словами матушка Ранульфа встала и подошла к высокому бюро, стоящему в углу комнаты. Она открыла маленький ящичек и достала оттуда что-то завернутое в кусочек шелка. Затем подала Тиму на раскрытой ладони серебряную подвеску на цепочке – изящный медальон в форме треугольника и на нем буква F.
– Я не знаю, что это значит, мой мальчик, и никаких сведений больше не имею, – продолжила она. – Но я считаю, что ты имеешь право на эту вещицу и на родовое имя тоже. Однако единственное, что я могу предложить тебе, это имя моей семьи – Эллиот. Возьми его в знак моего признания твоих заслуг и носи с честью.
Тим ничего не смог сказать. Губы его дрогнули, он упал на колени, спрятав лицо в складках темного одеяния матушки, и заплакал навзрыд, не стесняясь своих слез. Вала плакала вместе с ним, но слезы ее были светлы, и даже у Ричарда глаза подозрительно заблестели. А матушка гладила склонившуюся к ее коленям вихрастую голову и тихонько говорила что-то доброе, успокаивающее.
Утром, перед тем как двинуться в путь, Вала еще раз поговорила с матушкой Ранульфой. Она снова выразила глубокую благодарность настоятельнице за свое спасение, а потом протянула ей золотую монету.
– Это совсем немного за ту помощь, что вы оказали мне, матушка, – сказала она, – и за Тима, он стал для меня очень близким человеком. Мы с Ричардом решили, что эта монета из приданого, подаренного мне королем, должна послужить процветанию вашего монастыря.
Матушка еще раз обняла молодую женщину и пожелала ей счастья. Потом она благословила их всех, и отряд тронулся в дорогу. Путь их лежал к поместью Хил-хаус, вернее, к тому, что от него осталось, – Вала хотела еще раз помолиться на могиле дочери и проститься с ней. Доехали быстро. Лето, светлый день и хорошая охрана – как все это отличалось от того зимнего ночного побега, когда мела метель и непонятно было, что ждет впереди.
Ворота поместья оказались закрытыми, однако солдат, которые охраняли его, видно не было. Выглянул дворовой мужик и спросил, чего надобно. Вала велела позвать Симона. Мужик ушел, и вскоре на его месте возник старый управитель. Он с удивлением воззрился на внушительный отряд, стоящий перед воротами поместья, – что может быть нужно людям на этом пепелище? Потом вдруг узнал Валу и расплылся в широкой улыбке:
– Боже мой! Госпожа! Леди Вала! Вы живы. Какое счастье! А у нас тут…
