Ужинаем мы вместе, всем коллективом. Завтракает же и обедает каждый отдельно, когда выдается свободная минутка. Работы, действительно, очень много. Отдыхаем только после ужина – танцуем под патефон; очень все это здорово.
Сбылись мои мечты: я нахожусь среди симпатичных людей, никто на меня не кричит. Кажется, меня полюбили, и они мне нравятся. Все, что велят, я стараюсь выполнять быстро и хорошо, упрекнуть меня не в чем. Я чувствую себя свободной.
Как-то, получив очередное поручение от заведующего, я сказала:
– Будет сделано. Спасибо.
– Погоди-ка, Катажина, – остановил он меня. – Ты рвешься к работе, как никто, и вдобавок благодаришь. Скажи, за что?
– Сейчас скажу. Весь последний год я прожила у бабки в Кальварии. И никогда не сидела сложа руки. Но бабка постоянно твердила, что я лентяйка, и без конца меня понукала. А здесь никто на меня не кричит. Здесь я готова работать день и ночь.
Он понял.
Малость досаждают мне мужчины – уж очень легко в этой Свиднице влюбляются. Им невдомек, что такому счастливому человеку, как я, думать не хочется о флирте или о замужестве.
Заведующий смеется: не зарекайся, мол, но хвалит меня за самостоятельность. Я не позволяю морочить себе голову, работаю и наслаждаюсь жизнью.
У меня настоящая собственная квартира! Да еще какая! Первая собственная квартира! Такое бывает только раз в жизни! Это прекрасно и непостижимо!
Заведующий Мацеевский поселился на первом этаже, кто хотел – мог занимать остальные.
Я расположилась на втором этаже. Восемь комнат, кухня, выложенная до потолка кафелем, две ванные.
Я, конечно, там не ночую, да и днем почти не бываю – некогда. Только время от времени забегу на минутку, прогуляюсь по комнатам. Все они обставлены. В трех комнатах паркет застлан великолепными коврами. Есть у меня и картины, и фарфор. Одним словом, дворец.
Вчера я впервые надела форму. Она голубовато-стальная, похожа на летную. Я затянула ремень, пристегнула кобуру с пистолетом и… долго не могла решиться выйти из комнаты. Мне казалось, все сразу поймут, что форма новая. Я даже подумывала, не помять ли мне ее немного или почистить ею ботинки, как это делал до войны со своими гимназическими фуражками Михал. Но, в конце концов, мне стало жаль форму, и я вышла на улицу в такой, какой она была, – с иголочки. На работе я получила полное одобрение: и фигура у меня для этой формы подходящая, и сидит она на мне как влитая, а уж с пистолетом вид получается прямо-таки воинственный. У этого пистолета очень красивое название: парабеллум.
Кругом масса людей, причем очень интересных. Вчера я узнала много нового. Был у нас Янковский. Он организует в Свиднице комитет ППР, то есть Польской рабочей партии. Эта партия возникла в годы оккупации. Программа у них замечательная. В частности, они хотят, чтобы восторжествовала справедливость, стремятся уничтожить эксплуатацию человека человеком. Есть и другие партии: ППС, ПСЛ и СД.[10] Из них ППР – наиболее радикальная и самая справедливая.
Янковский вступил в партию во время войны, воевал в партизанском отряде, а теперь приехал в Свидницу. Живет он пока в специальном партийном доме, который охраняет часовой. Без часового не обойдешься – случается, на членов ППР устраивают покушения. Янковский очень знающий человек. Ко мне он относится доброжелательно, называет «товарищ». Я сначала смущалась, но потом решила, что ничего плохого в этом нет. Через отделение Красного Креста, словно через большой перевалочный пункт, проходят разные люди: главным образом больные, возвращающиеся из лагерей. Часть из них, наиболее слабые, задерживаются у нас надолго, другие, отдохнув несколько дней, отправляются дальше. Приходят не только поляки, но и иностранцы разных национальностей и вероисповеданий. Молодые и старые. Представители самых разных профессий. Особую группу составляют переселенцы, приезжающие сюда на постоянное жительство. Эти, быстро уладив формальности, перебираются в отведенные им квартиры или дома. Медицинский персонал, состоящий преимущественно из врачей – бывших узников гитлеровских лагерей, под стать пациентам, многоязычен. В случае необходимости нам помогают советские врачи из стоящей в Свиднице воинской части. Главный врач, поляк, объяснял мне:
– Из лагерей все возвращаются больными. После таких испытаний это вполне понятно. У некоторых останутся комплексы до конца дней. У многих возвращение к нормальной жизни вызывает нервный шок.
Наши пациенты часто с жадностью набрасывались на еду, а это было очень опасно, особенно после длительного недоедания. Я наблюдала за такими людьми. Они не всегда сознавали, что серьезно больны. Некоторые впадали в апатию, сами не могли понять, чего хотят. На вопросы о дальнейших своих планах обычно не отвечали. Другие, стараясь наверстать потерянное в лагерях время, отказывались соблюдать режим, и сестрам с превеликим трудом удавалось удерживать их в постелях. Во всем этом следовало как-то разобраться. Я старалась каждому помочь, доставить хотя бы маленькую радость.
