В конце августа всех сотрудников созвали на очередное совещание. Мы узнали, что предстоит серьезная реорганизация.
– Дорогие мои, наша работа носила характер экстренной помощи, – сказал заведующий. – А жизнь постепенно нормализуется, и нам становятся нужны квалифицированные кадры. Сейчас эта проблема встала особенно остро, поскольку району Свидницы грозит эпидемия тифа. Врачебный персонал перейдет в больницы, вспомогательный – в срочном порядке пройдет курс переподготовки. Все, кого переведут в больницы, помните: Красный Крест навсегда останется для вас родным домом. А тиф болезнь грозная. Я рассчитываю на вас.
Все были удручены. Не хотелось примириться с мыслью, что теперь, после войны, когда наконец человеческая жизнь приобрела какую-то цену, надвинулась угроза эпидемии!
К сожалению, это была правда. Изо дня в день приходили все более тревожные вести. Количество заболевших росло в геометрической прогрессии. Посыпались требования из больниц:
– Нужна ваша помощь, присылайте врачей – больных с каждой минутой становится все больше.
Сотрудники разъезжались: кто в Валбжих, кто в Свебодзицы. Я раздумывала, как поступить.
– Ты здесь нужнее, чем там. Надо же добывать лекарства и продовольствие, а ты на это мастер, – решил заведующий.
Я послушалась. Нас осталось всего несколько человек. Все приуныли. Ужинали мы по-прежнему вместе. Старались не подавать виду, пробовали шутить, но все это было уже не то, что прежде.
Вечерами я теперь подолгу задерживалась в дежурке «Скорой помощи».
Однажды выдался на редкость спокойный вечер. Ни одного телефонного звонка. Мы играли в «слова», дежурный врач то и дело выигрывал. Вдруг зазвонил телефон. Врач принял вызов сам.
– Ясно. Несчастный случай в комитете ППР.
Шофер уже мчался к машине. Врач торопливо схватил чемоданчик и выбежал вслед за ним. Уехали. В дежурке остались фельдшер, медсестра и я.
Немного погодя снова зазвонил телефон. На этот раз трубку взяла я. Звонил наш санитар:
– Сообщите в больницу. Серьезный случай, шесть человек тяжело ранены. Фельдшер пусть останется, а ты бери запасную сумку с бинтами и немедленно приезжай вместе с сестрой.
– Будет сделано, – ответила я и, уже собираясь положить трубку, услыхала: – Ты слушаешь? Скажи фельдшеру, пусть позвонит в МО и УБ.[15] Мы тут одни с ранеными, больше никого нет. Неизвестно, что случилось.
– Я здесь не останусь, пан заведующий. Не смогу я жить в этом городе.
– Успокойся, вот платок, вытри слезы. Не нужно плакать. Слышишь? Слезы уже никому не помогут. Хочешь ехать – поезжай. Только почему так получается: то тебе Свидница нравилась, а теперь ты и дня здесь оставаться не можешь?
– Теперь мне каждый прохожий кажется преступником. И что им нужно было от Янковского? Чем он им мешал? Беден был, как церковная мышь, ходил в потертом пиджачке, о себе совсем не заботился. Хотел только, чтобы людям было хорошо. Я этой картины никогда не забуду! И еще я решила: как разузнаю все о партии, попрошу, чтоб меня приняли. Да, обязательно вступлю в партию.
Я никак не могла успокоиться. Едва закрою глаза, вижу эту страшную комнату, недвижимые окровавленные тела. И все слышу одни и те же слова:
– Это была лишь автоматная очередь!
Всего одна очередь, а они мертвы. Одного, может быть, удастся спасти, хотя он до сих пор не пришел в сознание. Ему беспрестанно переливают кровь. Но надежда пока слабая. Янковский сидел за столом, опустив голову. Казалось, он спит. А он был мертв.
Милиция оцепила здание, но никого не обнаружили. Пока еще никто не мог сказать, как и когда это произошло. Часового нашли с проломленным черепом во дворе.
Через три дня состоялись торжественные похороны. В них участвовали все жители Свидницы. Я не пошла. Не хотела, чтобы видели меня плачущей.
Может, мимо меня только что прошел тот, кто совершил преступление? Как можно работать и смеяться, если убийцы где-то среди нас? Все сказанное когда-то Янковским приобретало теперь иной смысл. Классовая борьба. Реакция. Для меня это уже были не просто фразы. Я начала кое-что понимать. Когда Янковский говорил о врагах, я не верила. Теперь я убедилась, что он был прав.
Остановившись на пороге, я окинула взглядом комнату, подолгу задерживаясь на каждом отдельном предмете. Все это мне нравилось. Мне было хорошо здесь.
– Я готова. До свидания, пан заведующий. Надеюсь, вы будете навещать меня в Свебодзицах.
– Помни, Катажина, мы к тебе очень привязались. Если только…
– Я не вернусь. Уж видно, мне на роду написано – никогда никуда не возвращаться… А о Свиднице я сохраню самые лучшие воспоминания. Если б не эта трагедия…
– Только не реви. Подозреваю, что Янковский тебе нравился. Столько молодых ребят по тебе вздыхало, а тут вдруг он?
– Вы же знаете, там было совсем другое. Он относился ко мне по-дружески, всегда находил для меня время. Однажды он сказал: «Ты не проходишь по жизни равнодушно. Надо всем задумываешься. Такие, как ты, будут решать судьбу нашей страны. Мы устали, а работы хватит еще на много лет». И вот, как видите, он работать больше не будет. Обрел вечный покой.
