Бегущей строкой полностью

«Детство Люверс» к тому страшному апрелю (с тех пор не люблю весну) было уже прочитано. Как все вершинные сочинения о детстве и отрочестве – «Детство» Льва Толстого, «Жизнь Арсеньева» Бунина, «Котик Летаев» Андрея Белого, – оно – вне времени и места. Ведь так несхожи времена и обстоятельства с моим советским пионерским опытом, так разнятся пейзажи Урала и переулков московского центра… Но все это отступает перед главным, высказанным в «Охранной грамоте», тем, что убедительнее долгих педагогических речей говорит о важности прочитать эти, как и многие другие, книги вовремя: «А как необозримо отрочество, каждому известно. <…> эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое». В отличие от вышеназванных гениальных произведений у «Детства Люверс» явственно иной подход – в известной мере он может быть назван антиавтобиографическим. Даже пол центрального персонажа другой, хоть наверняка не случайно дано героине имя Женя Люверс, подходящее любому. Но степень рефлексии, проникновения в суть этого самого важного в любой жизни времени, годов становления, осознавания себя в мире и мира в себе стирает все различия – остается душа, заключенная в телесную оболочку. Чувство своей уникальности, единственности и оттого страшного экзистенциального одиночества, приводящее порой к страшным подростковым трагедиям, может быть побеждено только одним – разрушением иллюзии отъединенности от всех без утраты абсолютной неповторимости. Но сделать такое под силу только сильным художественным впечатлениям. Это про мир в себе.

А вот встроить себя в мир внешний, общий можно лишь убрав «налет наглядности», оживив, вдохнув душу в каждого человека без изъятия, чтобы безликая до того момента масса стала «собранием отдельных людей», чтобы «перестав быть поэтическим пустячком, жизнь забродила крутой черной сказкой постольку, поскольку стала прозой и превратилась в факт».

В этой ранней повести поражает точность описаний. С первой страницы, где медвежья шкура на полу («Белая медведица в ее детской была похожа на огромную осыпавшуюся хризантему»), до последней, где поздним зимним вечером Женю настигает прозрение («Гардины опускались до полу, и до полу свешивалась зимняя звездная ночь за окном, и низко, по пояс в сугробах, волоча сверкающие цепи ветвей, по глубокому снегу брели дремучие деревья на ясный огонек в окне»). А ведь именно о ней Пастернак писал В. Полонскому: «решил, что буду писать, как пишут письма, не по-современному, раскрывая читателю все, что думаю и думаю ему сказать, воздерживаясь от технических эффектов, фабрикуемых вне его поля зрения и подаваемых ему в готовом виде, гипнотически <…> Она перепрощена донельзя и перегружена сентенциями и длиннотами».

«Детство Люверс» написано в 1918 году после нескольких месяцев, проведенных на Урале, во Всеволодо-Вильве, и в прозе Пастернака занимает двоякое место: отдельная, завершенная вещь и в то же время – подходы к opus magnum, роману «Доктор Живаго». Но вот что действительно может проходить по ведомству «единственной»: она вызвала единодушное одобрение критики в диапазоне от Михаила Кузмина до Максима Горького. А в 1932 году в печи на Волхонке, которую так любил топить Борис Леонидович, как без малого за сто лет до того в гоголевском камине на Никитском бульваре второй том «Мертвых душ», полыхали, скрючивались, чернея, листы романа, началом которого должна была стать эта повесть.

Если «Детство Люверс», так несхожее по обстоятельствам с моим, резонировало с ним по переживаниям, то «Охранная грамота» оказалась близка еще и по семейным мотивам. «В «Охранной грамоте» – все родное. Музыка с детства, «неподходящая» для профессии рука – детская травма. «…забросил я когда-то музыку. А это была прямая ампутация; отнятие живейшей части своего существования». Не могу – не сравнивая не сравнивать (да простится мне эта вольность): отец у мольберта и мама у рояля, а у меня дед за мольбертом, дядя за роялем. Это будни: быт, фон – собственно, жизнь. И навсегда «неполная погашенность детских долгов», потому что «любить самоотверженно и беззаветно, с силой, равной квадрату дистанции, – дело наших сердец, пока мы дети».