В одном из тихих московских переулков моего детства сохранились столбы от ворот, ведущих в старинную усадьбу. На одном из них была рельефная надпись старой орфографией «Свободенъ отъ постоя». Теперь их давно нет. А я любила гулять там, воображая себя хозяйкой дома с колоннами и лепниной. Слова «охранная грамота» почему-то сразу вызвали у меня неоправданную ассоциацию с домом, чьи владельцы внесли деньги на строительство казарм, а потому могли не пускать к себе военных квартирантов. Про документ, спасавший от экспроприации художественных ценностей, я узнала куда позже. А что значит «люверс», я спросила отца, он сказал, что это вроде бы что-то морское, имеющее отношение к парусам. И я отчего-то решила, что оно точно есть у Грина, наверное, мне нравилось, что «Детство Люверс» и «Алые паруса», вошедшие в мою жизнь практически одновременно, так таинственно связаны друг с другом – и только для меня.
Когда я болела, отец читал мне вслух. Однажды он рассказал, что так делала его мама, моя бабушка, которая рано умерла, и я ее почти не помню. Отец просил читать ему вторую главу «Спекторского»:
Мне было тринадцать. Стихи Пастернака уже стали частью меня, поэтому мне и сейчас так странно, когда говорят, что его поэзия сложна. Но тут пришла проза…
Куда делась книга, в которой я впервые прочитала «Охранную грамоту», – того не ведаю. Так бывает в доме – что-то таинственно исчезает. А вот «Детство Люверс», тоненькая, издательства «Круг», – цела. И всюду знаки, знаки времени, еще понятные мне, но уже едва ли тем, кто идет вослед. Сейчас перечитываю – в который раз держа в руках книгу «Воздушные пути» (проза ранних лет), 1982 год издания, «Советский писатель», тираж 100 000 (!) экземпляров. И вдруг – habent sua fata libelli! – раньше не замечала – сзади приклеен ярлычок: «Beriozka 3.30». Кто купил тогда и, вероятно, подарил мне ее? В какой валюте измерялась цена? Не помню. И как только люди пишут мемуары?..
Родители улетели на несколько дней в Ташкент. Я осталась со своей няней тетей Паней и в тишине читала «Охранную грамоту». «Вернемся – поговорим, – сказал отец, – очень интересно, как тебе…». 26 апреля 1966 года там случилось землетрясение. По своей привычке советские СМИ (интересно, что тогда их так еще не называли) хранили гробовое молчание. Зато «вражеские голоса», не жалея красок, сквозь все глушилки несли весть о том, что Ташкент стерт с лица земли. «Охранная грамота» была прочитала наполовину. Я понимала, что теперь сирота, и смысл названия открылся мне. Отныне я защищена только искусством и, пожалуй, еще красотой природы:
Под непрерывные причитания тети Пани, для которой, казалось, горем было не только собственно горе, но и то, что я отказывалась идти в школу, я бесконечно, как заклинание, повторяла странные пастернаковские слова о «временном бессмертии», готовом спасти меня хоть на несколько часов, пока не кончились эти завораживающие страницы.
Связи не было, сообщить, что живы, родители смогли лишь на третий день.
Я открыла книгу девочкой, а закрыла взрослой.
Не мне, не мне писать об этом… Но пусть простят меня те, кто посвятил годы и годы пристальному вглядыванию в пастернаковские сочинения, сопоставляя строки и дни, настроения и события, стихи и прозу, те, кому, говоря словами Бориса Леонидовича, известны «люди и положения». Я имею одно лишь оправдание: если бы не эта книга, моя жизнь, да и я сама были бы иными. Как писал Борис Леонидович о музыке Скрябина,
«Но можно ли быть ближе…»