Все встает на свои места. Осознание реальности приходит постепенно и очень мучительно. Чего стоит одно признание: «
Наверное, у каждого так бывает даже после недолгой отлучки: входишь – и в первую секунду не узнаешь дома – все было не так. И почему-то всегда комнаты кажутся тесными. Представляю отца, в шинели, с фанерным чемоданом переступившего порог квартиры на 3-й Миусской, где прошли и первые годы моей жизни, как он не узнал своего отражения в огромном, до потолка, старинном зеркале, властвовавшем в передней…
В череде непрерывно и малоосмысленно меняющихся наших светских праздников День Победы – единственный вроде бы стоит незыблемо и отмечается даже в «некруглые» годы. Пока. А я теперь, наверное, лучше понимаю, почему именно Девятое мая для меня день памяти отца.
Хотя – «…тот ничего не знает о войне».
Странное дело: до замужества я практически не бывала на кладбищах. Мои дедушки и бабушки были живы, где похоронены более далекие предки, я не знала. И потому для меня эти островки покоя были какой-то абстракцией, музеем. И то, что в семье Миши поездка на кладбище – это не просто уборка по весне или цветы по особым поминальным дням, а привычный и частый маршрут «просто так», поначалу показалось мне удивительным. Впрочем, объяснение было вполне логичным. Отец умер, когда Мише было шесть лет, и поездка «к папе» почти каждое воскресенье сделалась привычкой. Его мама рассказывала мне, что маленький Миша всегда брал с собой на кладбище игрушку, а возвращался без нее – зарывал в землю «чтобы папа в них играл». Но однажды, когда она маленькой тяпкой рыхлила землю, чтобы посадить астры – лето кончалось, а они цветут до октября, обнаружила зарытую конфету. И вот тогда они впервые заговорили о смерти.
– Ты думаешь, папа твою конфету съест?
– Как же съест, ведь он мертвый?
– А зачем тогда зарыл?
– А что, мне не жалко.
– Ну, тогда хорошо. Вот мы приезжаем сюда, сажаем цветы, они этого не знают, но мы показываем, что их помним.
– Кому показываем?
– Да сами себе, своей совести.
– А им больно лежать, мертвым?
– Нет, мертвым не больно, они ничего не чувствуют.
– Значит, лучше быть мертвым, чем больным?
– Больной может выздороветь, а мертвый только в сказках оживает.
– А почему ученые не придумают живую воду?
– Пока не получается. Человеческий организм очень сложно устроен.
– А кто так устроил, почему нельзя было проще?
Тут моя свекровь-атеистка, как сама рассказывала, постаралась уйти от ответа.
Миша с детства застревал у белых мраморных ангелов. Они склоняли головы над плитами и прикрывали их крыльями от дождей и снегов. Фамилии на этих плитах, по большей части, были иностранные, иногда написанные изломанными буквами, которые даже мама разбирала с трудом и называла готическим шрифтом. В сложном начертании непонятных букв ему чудилось что-то таинственное, особенно манили прописные: они то карабкались на верхнюю строку, то цеплялись за нижний ряд. Мама объясняла ей, что когда-то на этом кладбище хоронили иностранцев, а потом уже все смешалось, но по традиции его до сих пор называют Немецким.
Введенское кладбище, хоть не только в черте города, но теперь едва ли не в центре, расположено неудобно, далеко от метро. Долгие годы, пока в семье не появилась машина, поездка с пересадками на метро, а потом на трамвае была утомительной. У могил надо было сесть на лавочку и закурить. Миша и мама курили «Беломор», я – сигареты с фильтром. Только после этого можно было приступать к уборке и сажать цветы. Потом мама легла в землю рядом с мужем. Мы с Мишей и его старшим братом Олегом решили поставить новый памятник. Увы, через несколько лет имя Олега пришлось написать на гранитной плите. Годы жизни выбили очень крупно. Я посетовала, что на нас с мужем места почти не осталось. Рыжий башкир Зуфар, уже много лет смотритель этого участка, как умел утешил:
– А у вас фамилия с мужем одна?
– Да.
И тут он жестом фокусника вынул из кармана рулетку и начал сосредоточенно мерить плиту, даже, кажется, губами шевелил. Он поворачивал стальную ленту и так, и сяк и, наконец, торжественно изрек:
– Поместитесь!
На соседней могиле – дяди и тети – стояла небольшая белая плита с красивым фигурным бортиком. После одной из наших первых поездок муж подвел меня к изящному старинному столику на фигурных ножках, служившему подставкой для старинной лампы под сборчатым абажуром. Он откинул покрывавшую его салфетку, под которой я, вытирая пыль, уже не раз обнаруживала грубую некрашеную деревяшку. Оказалось, что мраморная столешница стала тем самым надгробьем – артефакт эпохи дефицитов.