В антракте (а в первом отделении давали – не знаю, как удержалось в памяти! – Прокофьева «Подпоручик Киже») нас обступили консерваторские преподаватели, желая выразить дяде свои чувства по поводу его маленькой спутницы, то есть меня. Был, конечно же, задан и вопрос, как мне нравится концерт. И, заставив всех на миг замереть в поисках верной реакции, я четко и с нажимом произнесла:
– Дирижер должен быть лысым!!!
Когда прошел первый шок, я мотивировала свое требование, чем, наверное, немало потешила музыкантов. Кстати сказать, дирижировал тогда Кирилл Кондрашин, и не знаю, донес ли кто-нибудь до него мнение профессорской племянницы.
Но рассказываю я это лишь для того, чтобы вспомнить главное. Когда замолк последний аккорд и дирижер, откинув уже рукой пресловутую прядь волос, повернул к залу еще не остывшее от музыки лицо, я увидела в его глазах нечто запомнившееся навсегда, не побоюсь штампа, врезавшееся в память. Это была страсть…
Я всегда боялась страстных увлечений. Несколько раз еще в ранней молодости я была с друзьями на ипподроме. И запомнились мне не дивные лошадиные шеи, выгнувшиеся в полете, не изысканный, почти крылатый взлет перед барьером, а руки человека, стоявшего перед нами у окошечка кассы. Мы дурачились, делая какие-то крошечные ставки на лошадей, клички которых казались нам особенно смешными и нелепыми, ничего не понимая ни в их достоинствах, ни в шансах, ни в тонкостях ставок. А тот человек, одетый в чистое, но явственно потертое пальто, раз за разом пересчитывал деньги, видно, никак у него итог не сходился, а руки дрожали так, что отделить одну купюру от другой требовало большого искусства. Странно, но мы в тот день даже какие-то крохи выиграли. Но больше я не ходила на ипподром никогда.
Да, я боялась страстных увлечений. Но и завидовала людям, отравленным ими. Самый серьезный соблазн для меня был связан с фотографией. Пощелкав обычной «мыльницей» деревенские пейзажи, жанровые сценки наших нехитрых застолий и кота с собакой в умилительных позах, я вдруг стала ловить себя на том, что утратила часть бокового зрения, что вижу мир вправленным в четкую прямоугольную рамку, и все вокруг не течет, как в кино, а застывает отдельными кадрами. Некоторое количество действительно удачных снимков и похвалы со всех сторон уже напугали меня не на шутку. Страх попасть в рабство оказался сильнее страсти. Быть может, пока.
Однажды я шла по Садовому кольцу и краем глаза увидела яркий плакат «Московскому обществу любителей канареек – 100 лет! Юбилейный конкурс на лучшее пение канареек овсяночного напева». Приоткрылась щелочка в неведомый мир, где люди уже целый век обучают невзрачных желтовато-зеленых птичек семейства вьюрковых, отряда воробьиных премудростям «правильного порядка пропевания колен в четко определенной последовательности». Это я прочитала у входа на выставку. В это время рядом остановилась машина, из нее вышел человек средних лет. Он бережно нес небольшую клетку с желтым комочком внутри. Когда он открывал дверь, наши взгляды встретились.
В его глазах была страсть…
Мне не выпало босоногого деревенского детства, когда зимой выходят на улицу по очереди, потому что валенки одни на всех, я не знала жизни в бараке, за отделяющей от соседей занавеской, фабричных труб и по крохам добытой провинциальной культурной жизни. Даже коммунальной кухни и московской окраины не было. В моем пути нет никакой моей заслуги: я все получила по рождению. И очень рано на меня начал давить груз ответственности.
Сейчас, когда таким привычным стало понятие «семейный бизнес», даже странно вспоминать, что «семейственность» еще недавно была понятием ругательным и чуть ли не преследовалась в судебном порядке. В советские времена сын мог наследовать только место отца у мартеновской печи – это даже было почетно, а в сфере культуры родство часто стыдливо прикрывалось, скажем, материнской фамилией. Доподлинно известен случай, когда глава ТВ вычеркнул из довольно длинного списка распределяемых в Останкино выпускников журфака дочь одного из телеведущих. Начальственная резолюция в левом верхнем углу была категорична: «Династии будем создавать на “Серпе и молоте”!».
Но независимо от официоза, разнообразные таланты старших родственников – музыкальные, живописные, литературные – прочно сформировали у меня комплекс неполноценности. Так я и росла: бесталанная.