Я с детства терпеть не могла цирк и поражалась, когда все кругом им восхищались. Мне он казался насилием на потеху публике над зверями и людьми. Уже одно появление клоуна на арене вызывало у меня слезы стыда за всех, заполнивших огромный амфитеатр и готовых хохотать тем громче, чем унизительнее будет положение, в котором вот-вот окажется так старающийся быть смешным человек. И в то же время я как зритель очень любила и люблю спорт, где, казалось бы, человек тоже непонятно ради чего себя насилует. Разница по сей день остается для меня принципиальной, хотя внятного объяснения дать не берусь. Но что точно: спорт имеет прямое отношение к радостям тела. А животные, которые становятся членами семьи и показывают по команде разные кунштюки, тоже совсем не то, что в цирке. Кстати сказать, не исключено, что люди держат дома кошек и собак вовсе не из одиночества, а из подспудной боязни позабыть собственные корни, из признания того факта, что мы часть природы и все, что касается тела, – не стыдно.
Природа и есть та точка, где физическое переходит в духовное, где смыкаются радости тела и радости души. Я читала воспоминания человека, который долгое время сидел в тюрьме. Нет, он не был узником совести, а отбывал срок за какое-то уголовное преступление. Он писал, как в тюрьме глаз тоскует по зелени. Одному из сокамерников в посылке из дома прислали тапочки ядовито-зеленого цвета. И вот эта яркая зелень, родственная окраске деревьев и травы, буквально притягивала взгляд. И только когда он вышел на волю, то понял, как утишала тоску эта неживая бриллиантовая зелень грубой синтетической ткани.
Классическое «Хорошо-то ка-ак!», слагающееся из черно-белого (зимой), желто-красного (осенью) и зеленого (весной и летом) при неизменной небесной синеве и сопровождающееся непременным воздеванием рук, – это зримый момент перехода физического в духовное.
И, может быть, как вершина – плотская любовь, которую мы, допускаю, что напрасно, так прочно связываем с высокими чувствами. Или уж, во всяком случае, с древности, с Кама-сутры, стремимся опоэтизировать, освятить искусством.
Когда в организме что-то разлаживается, ну, скажем, насморк какой-нибудь противный, то, кажется, стоит ему пройти – ничего больше не надо. Мы не замечаем своего тела, пока оно здорово, мы просто живем в нем, как в оболочке, как в платье.
И все философствования становятся ненужными, когда ноги утопают в мягкой траве, когда плечи ласкает морская волна, когда рука любимого ложится тебе на бедро…
Вообще говоря, красивого в этих птицах ничего нет, обыкновенные черно-серые без особых примет, а голос и вовсе противный – визгливый, резкий. Сначала я различаю разговор двоих, потом в застрехах начинают обсуждать проблемы наступившего сезона несколько голосов… Скоро собака перестает резко вскидываться и поднимать уши при каждом их вскрике, а кот прекращает по-жирафьи вытягивать шею и хищно выпускать когти, когда сверху доносится шуршание крыльев о доски. Галки становятся частью нашей семьи, мы живем под одной крышей.
Птенцы появляются в конце мая. Они будят нас пискливым хором на рассвете, и, кляня свое раннее пробуждение, мы замираем, угадывая, что происходит там, на чердаке: идет ли борьба за принесенного родителем в клюве червяка или наступила пора тихого послеобеденного часа. Потом начинается волнение первых полетов. В середине лета птицы покидают наш дом, а ближе к осени, перед отлетом в теплые края, собираются на деревьях, и удивительно смотреть, как они внезапно разом взмывают вверх, на миг накрывая землю огромной тенью.
Видя, как тщательно вколоченная между бревен пакля начинает развеваться на ветру, соседские хозяйственные мужчины качают головами и в который раз терпеливо объясняют, что надо проконопатить избу как следует, а сверху непременно промазать олифой, тогда птицы паклю не тронут. Я согласно киваю головой, а сама знаю точно, что совету их не последую.
Я родилась в Москве и люблю ее с детства. Тихие переулки центра и шумная Тверская для меня естественная среда обитания. Честно говоря, я не чувствую загазованности воздуха, меня не удручает еле-еле ползущий поток машин и не раздражают натыкающиеся на меня вечно спешащие люди. Бывает, конечно, посетуешь на все это, но, скорее, от дурного настроения. Я люблю московские закаты, украшенные урбанистическими приметами: высотными домами, приземистыми круглыми трубами ТЭЦ и устремленными вверх стройными заводскими трубами, закаты, припорошенные всеми мыслимыми дымами, для чего-то нужными человеку.