Больше всех лекарств я любила горчичники, потому что эта процедура сопровождалась непременным ритуалом: отец садился на край моей постели и широкой рукой с короткими толстыми пальцами (форму которой я, увы, унаследовала) прижимал прикрытые китайским полотенчиком с райскими птицами в центре мокрые прямоугольники к моей груди. Тут-то и начинался очередной рассказ из жизни удивительного семейства, являвшегося только вместе с простудой. Его звали Дядя Толстый, ее – Тетя Болстая, детей у них не было, зато имелась домработница, привычный персонаж тех лет, тоже с несколько странным именем Лисичка. Дядя Толстый (это было имя, а вовсе не кличка, и не факт, что он был толстым) работал в Министерстве, что звучало для меня таинственно, и часто ездил в командировки, где с ним случались разнообразные курьезы. Сейчас трудно сказать, почему наибольший восторг у меня вызывала история, как Дядя Толстый послал очень важную телеграмму самому Министру и в конце, как положено в телеграмме, написал «целую», вызвав праведный гнев начальства и чуть не вылетев с работы. Грудь уже нещадно жгло, горчичный запах щипал ноздри, но я терпела – запросишь пощады, и жди конца сказки невесть сколько…
Малодушны радости легкой болезни: неотложное становится несрочным, домашние ласковы и предупредительны сверх меры, а ты сам – центр мира, тебе все дозволено, и сладкая временная безответственность убаюкивает и нежит, если, конечно, не мучает водопад из носа или огнем горящее горло. Ни при каких болезнях, удивляя близких, я не теряла аппетита, но набор гастрономических желаний сужался до странного стандарта: жареная картошка, квашеная капуста, докторская колбаса.
По сю пору самой тяжелой болезнью в моей жизни была, как ни странно, корь. Впрочем, именно так и бывает, когда детские болезни настигают взрослых. Я подхватила ее в детском театре, через несколько дней заразила пятилетнюю дочь. У меня была очень высокая температура и устрашавшая даже видавших виды инфекционистов сыпь: молоденькая медсестра, присланная из поликлиники взять кровь на анализ, долго стояла у двери, боясь подойти, и все спрашивала: «А точно не холера?» Болела голова, и было очень жалко себя, до слез. Я и плакала, а когда меня начинали успокаивать, сдерживать рыдания становилось невозможно. Подходила тоже вся в коревой сыпи и ревущая в три ручья дочка и, захлебываясь, умоляла: «Мамочка, милая, не умри, а то меня злая мачеха изжарит на сковородке…». Ясное дело, я уже причитала в голос, краешком сознания проклиная разом все страшные сказки.
А еще я плакала, когда упала на лестнице: ничего особенного, нога подвернулась. Но боль была такая, что встать я некоторое время не могла. Я сидела и плакала даже не от боли, но от досады, что вот – раз, и другая жизнь: никаких тебе вечерних прогулок по снежным дорожкам или зеленым лугам, никакой зарядки по утрам (я еще не знала, что зловредная ступенька навсегда разлучила меня с любимыми горными лыжами и узконосыми зимними сапожками на каблуках). Я сидела и плакала, потому что впервые поняла, как хрупок человек, что такое пресловутый «один неверный шаг»; новое знание с каждой минутой обретало все более расширительный смысл, и страшные картины могущих случиться мгновенных катастроф заслонили уже происшедшую беду. Конечно же, нельзя жить, все время затаившись в тревожном ожидании, но, каким бы смешным это ни казалось, именно на той злополучной лестнице я поверила и в то, что человек смертен.
Почему-то в семье считалось, что я хорошо ухаживаю за больными, причем эта репутация сложилась чуть ли не со школьных лет. Поэтому навидалась я всякого.
Но тяжелее и мучительнее всех болел отец. И сколько раз, сидя у казенных кроватей в бесч исленных больницах, тщилась я отвлечь его рассказами, понимая, что никогда не смогу сочинить историю, которая была бы сильнее боли.
Мой дядя, пианист, был холост и бездетен. Стоит ли удивляться, что меня, маленькую, он обожал, заваливал какими-то немыслимыми подарками и, по воспоминаниям родных, держал разве что не за чудо природы. Мне рассказывали, что он любил подводить знакомых к забору нашей дачи и сквозь просветы в зарослях спиреи, почти скрывавшей сад от улицы, показывать на меня, пятилетнюю, игравшую с большим желтым медведем: «Это – счастье, – повторял он, – вот так я представляю себе рай!»
Счастье – одна из самых ускользающих категорий, и уж наверняка чуть ли не самая субъективная.