Я спрашивала у многих, откуда происходит расхожая цитата: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Почему-то большинству казалось, что это жизнеутверждающий Горький, кое-кто грешил конкретно на пьесу «На дне», вполне могли эти слова вписаться в монолог Сатина рядом с «Человек – это звучит гордо!». Но не зря, как выяснилось, искала я верный ответ. Те, кто его знает, пусть упрекнут меня в невежестве, зато остальные, я уверена, будут поражены не меньше моего. «Феномен, или, другими словами, чудо натуры» – человек, безрукий от рождения, потешая публику за деньги, пишет это изречение ногой на белом листке, так, что выходит «ровная, красивая строчка». «Афоризм сам по себе парадокс в устах феномена», – комментирует это один из персонажей рассказа. Автор – Владимир Галактионович Короленко, название «Парадокс». Никогда не приходило мне в голову, что слова эти не выспренни, а горьки, и суть их глубоко трагична. А заодно, что Короленко – замечательный писатель.
Здесь самое время пуститься в рассуждения о том, как люди бывали счастливы в самых внешне тяжелых обстоятельствах, приводить убедительные примеры, ссылаться на переписку и мемуары времен общественных катаклизмов и народных бедствий, на свидетельства смертельно больных.
Но я не стану этого делать, потому что каждый по себе знает, как, в сущности,
Это ерунда, что счастье может познать только тот, кто изведал горе. Счастье настигает не только «законно», но и без всякой явной причины и не нуждается в сравнении, его просто-напросто нельзя ни с чем спутать.
Я знаю стольких людей, неспособных просеивать песок жизни, извлекая крупицы счастья. Этот песок просыпается у них между пальцев однородной струйкой, сливаясь в будничный поток дней.
Счастье ярко и кратко, а чем оно дольше, тем страшнее ожидание конца, именно так я понимаю ахматовское «…но длилась пытка счастьем».
Потому и не прав Мишель Уэльбек. Бояться счастья надо. Оно есть!
В нижнем ящике моего письменного стола пылится с десяток разномастных телефонных книжек. Каждая из них в течение какого-то времени была моей постоянной спутницей, соседкой ключей, кошелька и косметички по сумкам, которые, меняясь, повсюду кочевали на моем плече. Как ни странно, я помню историю каждой записной книжки: вот эта, под лаковой крышкой, привезена как сувенир из Суздаля, а эта – в кожаном футлярчике с кнопкой-застежкой – из Таллинна, а вот зеленая коленкоровая была куплена в теперь уже снесенном магазине канцтоваров у Никитских Ворот за дивную кошачью морду на обложке. Я храню их все, потому что имею привычку переписывать в новую книжку только те телефоны, которые, как мне кажется, бывают нужны более-менее часто, а если что-то понадобится из «прошлой» жизни, можно залезть в письменный стол. Переписывание телефонных книжек – занятие отвратительное. Во-первых, монотонно и уныло. Во-вторых, раздражает: так было привычно, что вот такой-то телефон записан по только мне понятной логике на совершенно неожиданную букву, и ясно помню, что ядовито-зеленой ручкой, а новая аккуратность, пока не нарушится (что, впрочем, происходит быстро) заметками поперек, сбоку, стрелочками и прочей тайнописью, делает собственную жизнь, расставленную в алфавитном порядке, чужой и неестественной.
Но главное – это занятие, неизменно вгоняющее меня в какую-то метафизическую тоску. Выясняется, что многие телефоны, для звонков по которым в свое время не требовалось заглядывать в книжку – цифры автоматически были вбиты в пальцы, – не имеет смысла переписывать в новую, так давно они не были востребованы. От номеров, естественно, мысль перескакивает к их владельцам: когда, почему была нарушена эта связь, что или кто тому виной… Иногда потери вполне объяснимы и необидны: не нашедшее продолжения курортное знакомство, деловые контакты по однократному совместному проекту, а иногда загадка: так дружили, ничто между нами не встало, а просто по неведомому промыслу жизнь развела. Еще хуже, когда чувствуешь собственную вину.
С каждой новой книжкой растет число номеров, которые нет нужды переписывать, потому что хозяин уже никогда больше не поднимет телефонной трубки.