— Ты… ты что? — Ярцев едва поднялся на ноги. Не трогаясь с места, чуть качнув плечами, сержант Олейник со страшной силой ударил Ярцева по левой скуле. Застонав, тот отлетел под куст крушины, но быстро поднялся и, опираясь на ладони, тихонько сказал:
— Не бей! — и заплакал.
— Сволочь! — тоже тихонько сказал Олейник и вновь сел на гнилую колодину. — Вытри опять же рожу-то!
Бросив окурок, Олейник свернул новую цигарку.
— Выдаст он?
— Не должен бы, — ответил Ярцев.
— Не должен? А что, струсил, когда позвал к ротному?
— Сердце же! Знаешь, какое? — поморщился Ярцев. — А выдать не должен. Он, может, и почуял, а на факте не докажет. Почему я не мог заблудить? Места не свои…
Но Олейник, видимо, не поверил заверениям Ярцева.
— Дурак! — сказал он погодя. — Ишь ты, убежал! Я же говорил тебе, так и выходит… Не искал тебя человек — и то нашел! А ну, если бы тебя искать стали? Куда бы ты ушел? Куда бы скрылся? Допустим, даже в тыл пробрался. А надолго ли? Любая баба там тебя за горло бы взяла! Или не знаешь, как там на таких вот смотрят?
— У меня документы есть чужие.
— Еще хуже!
— Пока бы пожил в лесах.
— А потом? — ощерился Олейник.
— А там, может, война кончилась бы… Ты же сам говорил, что она может кончиться скоро!
У Олейника все еще не могло утихнуть возбуждение: он часто и колюче вскидывал на Ярцева глаза, нервно мял тонкие губы.
— Да, говорил! — подтвердил он горячим и злым шепотом. — И не раз говорил! Она и на самом деле должна кончиться скоро. Вот они, немцы-то, где уж теперь — под самой Москвой! Кто их повернет отсюда?
— Вот я и толкую.
— Толкует он! — опять злобно ощерился Олейник. — Война-то скоро закончится, а вот вопрос: доживешь ли ты до этого? Второй раз говорю: в тылу тебя каждая баба, как щенка, за загривок схватит! Можешь ты это понять?
— Ну и тут пропадешь!
— Здесь? — От возбуждения на висках Олейника даже вздулись вены. Правильно! Здесь еще скорее пропадешь! В тылу, может, прошатаешься с неделю, а то и две, ну, а тут… Здесь, начнись бой завтра, и каюк тебе! Ладно еще, если пулю схватишь, а то и требуху развесит на деревьях. Пехота! — Он презрительно пустил сквозь большие желтоватые зубы длинную струю слюны. — В тылу нет спасения, а тут и подавно!
Кузьма Ярцев сидел, ссутулясь, опустив плечи. Неудача с побегом обескуражила его так, что он совсем лишился сил, а мысль о том, что скоро придется быть в бою, душила, давила грудь. Как ему хотелось сейчас услышать хотя бы одно ласковое слово! Но Олейник точил и точил, как червь, и было жутко чувствовать всем сердцем его злобную силу и уверенность в неминуемой гибели. Бледный, подрагивая, Ярцев попросил:
— Яков, не надо, ты лучше молчи!
Олейник слегка повысил голос:
— А спастись можно! Можно!
— Опять ты свое, — сказал Ярцев жалобно.
— Что ж, опять свое!
Олейник поднялся, прислушался, по-кошачьи, настороженно повел глазами по лесной чаще. Ничто не нарушало ее глушь. Олейник сел на прежнее место, вытащил из-за пазухи розовый листок, подал Ярцеву.
— Читай, свежая.
Листовка дрожала в руках Ярцева.
— Видал, что пишут? И на снимке даже показано… — Олейник понизил голос до шепота. — Нам с тобой один выход: туда уйти. Уйдем — живы будем!
Ярцев прикрыл глаза, покачал головой.
— Не могу я. У меня, сам знаешь, жена вся в болезнях и детишек полна печь. Уйду я — что с ними будет?
Взяв листовку обратно, Олейник скомкал ее в кулаке, сунул под колодину, матерно выругался.
— Не человек ты, а слизь поганая! Даже смотреть на тебя противно. Да уж если уходить — с умом надо, а не как ты сегодня. Надо без вести пропасть! Пропал без вести — и весь разговор! Ну, пусть поплачет немного баба.
Разговор о побеге между ними происходил не один раз еще до прибытия на фронт, но Ярцев всегда упорствовал. Теперь он тоже отказался наотрез:
— Не уговаривай, Яков! Не пойду я дальше от дома. Расчету мне нет никакого идти туда. Да и немцы-то мне не кумовья какие.
— Мне они тоже не кумовья, — сказал на это Олейник. — Только и всего, что под одним солнцем портянки сушим. Блинами, понятно, не встретят, не жди.
— Какие там блины! Вздернут еще! Вон что эти рассказывают, что вышли оттуда. Бьют да вешают народ.
— Чепуха! Знаем мы: одна агитация! Кто говорит-то? Одни коммунисты! Небось всех не вздернут! — Опустив голову, Олейник косо взглянул на костлявую фигуру Ярцева, пришибленного думами, и продолжал, уже не спеша, подбирая слова: — Коммунистам, конечно, делать у них нечего. А с тебя что? Горб на них погнешь, это верно. Без этого не обойтись. А вытянешь до конца войны — жить будешь да поживать. Вечно не будут тут немцы. — Он встрепенулся и опять взглянул на Ярцева в упор, чуть сводя глаза у переносья. — Да что тебя, ласкали, что ли, большевики? Сколько за их здоровье отсидел? С год, никак?
— Почти год, — глухо ответил Ярцев.
— Ну, а я не сидел, так должен был сидеть, — сдерживая себя, сказал Олейник. — Не миновать было этого. Отца вон посадили безвинно… Я как вспомню об отце, так и закипит во мне все! Мне никогда не забыть такой обиды.
