Луневский не заметил, как оказался возле собора Богоматери, на ступеньках которого в полдень отдыхал в тени. А у дома, что рядом, увидел — о удача! — ту самую торговку Амели Бранкар, которой помогал везти тележку с овощами на рынок. Она отпирала потрескавшуюся дверь своего дома, крашенного ядовито-розовой краской.
Налетев на нее сзади коршуном, Май впихнулся вместе с ней внутрь жилища. Француженка не устояла на ногах, упала на пышную, упругую грудь, охнула. На её спине поручик ощутил себя, как на пружинном матрасе.
— Простите, мадам! — Луневский, не поднимаясь, захлопнул ногой дверь. — Мне очень неловко, но ничего не поделаешь. Обстоятельства.
Она обернулась.
— Вы? Зачем же так неожиданно, месье?
— Страсть, дорогая Амели, лишает разума.
После этих слов он впился своими губами в ее клубничный рот. Слегка прикусил кончик её горячего языка. Она застонала, закатила глаза. Когда долгий поцелуй завершился, Амели томно произнесла: «Je vous ai attendu si longtemps, Monsieur». «И я долго тебя ждал, моя прелесть», — ответил по-русски Май.
Анна Белоглазова лежала в просторной палате Centre hospitalier Antibes, глядела в высокий, лепной потолок и думала. Все же скотина, этот поручик Луневский, взял и без предупреждения продырявил ей руку. Хорошо хоть кость не задел, стрелок брусиловский. Врачи говорят, что через пару недель заживет. Правда, она сказала поручику: «предположим, согласна». Но ведь, «предположим»! Есть же разница между предположением и твердым согласием. Знала бы… Хотя, если бы знала, то что, отказалась бы? Вряд ли. Подумаешь, царапина. Красные совсем распоясались, офицеры гибнут почти каждый день, а полиция бездействует. Вернее, не хочет действовать. Как только союзники поняли, что Белое дело в России выдохлось, сразу отвернулись от русских. Первое время еще как-то терпели, а потом в Турции вдруг потребовали сдать всё оружие, корабли в счет помощи, которую они оказывали во время войны с большевиками. А помощь-то была аховая, лишь называлась помощью. Ничего бесплатно, только за золото или пшеницу. Да еще грабили наши селения. Англия вначале февраля признала Советы, на днях подписала с ней торговый договор. Франция тоже к этому готовится, об этом в газетах пишут. Ну и какое ей дело до несчастных беглецов из России? Никакого. Борьба эмигрантов с агентами ОГПУ — дело рук самих эмигрантов и никто им не поможет. И все же странная, мягко говоря, затея с ее ранением. Во-первых, не факт, что агенты Коминтерна придут ее добивать, во-вторых, если придут, то как она их остановит, каким образом убедит, что покушались на нее белые, а не красные? Будут ли её вообще слушать? И почему было заранее не пустить слух, что ее хотят убить именно эмигранты за её якобы марксистские взгляды? Хм, тогда добивать её придут свои же, что совсем не лучше. Как-то всё непродуманно, авантюрно. А главное, как ей убедить наемных убийц, что она своя, готова вместе с ними бороться с недобитой «белогвардейской сволочью»?
На коленях Анны лежала газета «Nice-Matin», где под заголовком «Очередное преступление красных комиссаров во Франции» было написано о «варварском» покушении на неё возле часовни Гаруп. Рядом с текстом была размещена фотография Белоглазовой. Её сделал корреспондент газеты, который взял у неё короткое интервью в тот же вечер, когда ее привезли в клинику. Анну удивило то, что в заметке довольно подробно изложена ее «героическая военная биография», даже упоминалось её прозвище — Белая бестия. Об этом она не рассказывала журналисту. Откуда же эти сведения у газетчиков?
Впрочем, быстро сообразила — Луневский и Ко постарались. Главный редактор газеты наверняка получил за размещение этой заметки с ее фото неплохой гонорар от РСОР. Союз же и дал подробную информацию о ней, Белой бестии.
Откинув на пол газету, Анна закрыла глаза. День клонился к закату. Уже прошло трое суток, с тех пор как поручик Луневский продырявил ей предплечье, а так никто и не пришел её «добивать».
В палату зашла русская сестра милосердия Катя Варнакова. Это была никогда не унывающая, курносая девушка, с лицом полным конопушек из кауфмановской общины. Сестры этой медицинской общины генерал-адъютанта Михаила Кауфмана, Российского Красного Креста во время войны считались лучшими и спасли немало жизней. Катя принесла апельсинов, еще одну газету и несколько телеграмм. Депеши были от офицеров и гражданских, причем не только русских. В них они выражали поддержку Анне Белоглазовой — истинной патриотке России, желали ей скорейшего выздоровления. Две телеграммы Варнакова подала отдельно. К великому удивлению Анны одна была от Антона Ивановича Деникина, другая — просто невероятно — от Нестора Ивановича Махно. Бывший командующий РПАУ коротко писал: «Вспоминаю с уважением. Выражаю революционную солидарность. Надеюсь на скорую встречу». Деникин же прислал довольно большую, пространную депешу, похожую на письмо. В ней, конечно, «пожелал наибыстрейшего излечения» и выразил уверенность «в окончательной, рано или поздно, победе добра над злом».
