За его фургоном скопились машины остальной пишущей братии, недоумевающей, что там впереди стряслось. Из служебного помещения неподалеку высыпала стайка темнокожих парней в джинсах мотней и расписных рэперских майках, полюбоваться на зрелище.
Водитель фургона, устав разоряться впустую, решительным шагом двинулся ко мне. Он был кабанистый, лет под пятьдесят, и камуфляж на нем смотрелся поистине комично. Темнокожие зубоскалы напустились на него почти сразу:
— Эй, солдатик! Рядовой Райан! А где война-то началась?
— Вьетнам просрали, мазафака! Смирись, нельзя жить прошлым!
Камуфляжник полоснул их взглядом, полным неподдельной жгучей ненависти. Остановившись в полуметре от меня, он подался вперед, так что наши носы едва не соприкоснулись.
— Ты че тут, на хер, вытворяешь? — спросил он.
— Блокирую дорогу.
— Это я вижу. Зачем?
— Чтобы ты не проехал.
— Ты тут со мной не умничай. Убирай машину, или я в тебя фургоном въеду.
Через плечо я увидел, как в нашу сторону от зоны направляется машина охраны. Действительно, пора уезжать. Эллиот с Атисом уже далеко, репортерам их не догнать. А если и найдут машину, добычи там не будет.
— Ладно, — сказал я камуфляжнику, — твоя взяла.
Тот даже чуть опешил.
— Во как?
— Вот так.
Камуфляжник огорченно засопел.
— Кстати, знаешь что?
Он мотнул головой снизу вверх: ну?
— Те ребята шарятся у тебя на заднем сиденье.
Колонну СМИ я пропустил вперед и, как следует приотстав, повернул на Блафф-роуд, проехал мимо баптистской церкви у речушки Зайон-Милл-Крик, затем мимо церкви Объединенных методистов и так выехал на пересечение Блафф и Пайнвью, прямехонько к бару «Уголок Кэмпбелла». Крыша из гофрированного железа, зарешеченные окна — по виду заведение мало чем отличалось от кутузки, с той лишь разницей, что здесь давали пиво и отсюда можно было уйти в любое время. Щит у дороги рекламировал «холодное пиво по низким ценам, с дартсами по пятницам и субботам», и вообще это место слыло популярным у отмотавших срок привалом, где вместе с первым глотком свободы можно сделать достойный глоток спиртного, да не один. Единственное, о чем просил уважаемых посетителей рукописный слоган, это не приносить пиво с собой.
Я свернул на Пайнвью, объехал сбоку бар и желтый ангар в промзоне, к которому примыкала какая-то хибара. За хибарой притаился белый внедорожник, куда перебрались Эллиот с Атисом, прежде чем машина Эллиота продолжила путь уже с другим водителем. С моим появлением полноприводный «GMC» выехал со стоянки, а я, держась через две-три машины, двинул следом по Блафф-роуд в сторону шоссе № 26. По замыслу, надо было через Чарльстон отвезти Джонса прямиком в безопасное место, потому я удивился, когда Эллиот вдруг, не доехав до магистрали, повернул налево и остановился на парковке «Обеда у Бетти», где, открыв дверцу, выпустил Джонса и повел его в забегаловку. Мне оставалось, припарковав на задах свой «неон», с непринужденным видом зайти следом.
«Обед у Бетти» представлял собой небольшое помещение с прилавком слева от входа, за которым две темнокожие женщины принимали заказы, а двое мужчин были заняты на гриле. Незамысловатую меблировку составляли пластиковые столики и стулья, а на окнах, помимо жалюзи, были еще и решетки. Эфир оживляли одновременно два телевизора; жарко шипел гриль, пахло подгорелым растительным маслом. Эллиот с Джонсом сидели в глубине за столиком.
— Я не понял: что у нас тут происходит? — спросил я, подойдя.
Вид у Эллиота был взъерошенный.
— Атис сказал, что подыхает, есть хочет, — пробормотал он. — Говорит, брюхо подвело. Грозился даже выпрыгнуть из машины.
— Эллиот, ты что, не понимаешь: за ним дверь камеры еще толком не закрылась. Одно неверное движение, и он опять будет хряпать тюремную баланду.
Тут Атис Джонс впервые подал голос, неожиданно высокий, как будто подростковая ломка у него произошла не пять-шесть лет назад, а совсем недавно:
— Отвали, дай пожрать.
У него было узкое лицо, а кожа такая светлая, что он походил не на афроамериканца, а скорее на латиноса. Глаза метались затравленными зверьками. Парень говорил, не поднимая головы, зыркая из-под козырька бейсболки. Несмотря на резкость, вид у Атиса Джонса был явно подавленный. Он напоминал пиньяту:[3] задень, и из задницы посыплются конфеты. Тем не менее от таких манер уютней не становилось.
— Ты был прав, — сказал я Эллиоту. — Он очаровашка. Ты еще ершистей никого не мог подыскать для спасения?
— Пробовал: всех примерных детей уже расхватали.
— Ты, греба…
— А ну перестань, — поднял я грозно палец, обрывая вполне предсказуемую тираду Джонса. — Еще раз меня обзовешь, и эта вот солонка не в тарелку, а сразу в балду тебе прилетит.
— Я в тюряге вообще ничего не жрал, — потупился он. — Боялся.
