Меня пробил стыд и чувство вины. Передо мной сидел напуганный молодой человек; в памяти у него совсем недавняя смерть подруги, ее кровь на руках. Судьбу этого юноши решают двое белых, а также присяжные, которые, скорее всего, вынесут повторный обвинительный вердикт, припечатав его эпитетом «опасен». А он при этом еще пытается держаться молодцом, сидит с прямой спиной и сухими глазами.
— Ну пожалуйста, — сказал он, — дай мне поесть.
Я вздохнул. Из окна, где мы сидели, видна была трасса, внедорожник; никто не подберется незамеченным. Даже если кому-то взбрело в голову с Джонсом расправиться, он не будет делать это в закусочной. Кроме нас с Эллиотом, белых тут нет, а остальные немногочисленные посетители в нашу сторону демонстративно не смотрели. В случае появления журналистов можно вывести Атиса через черный ход, если он имеется. Возможно, я чересчур остро реагирую на ситуацию.
— Да мне-то что, — пожал я плечами. — Жуй, только быстрей.
Было вполне очевидно, что Джонс в тюрьме питался как попало. Щеки и глаза у него впали, лицо и шея покрылись волдырями. Свиную отбивную с рисом, бобами и макаронами в сыре он проглотил чуть ли не вместе с тарелкой, заев куском земляничного торта. Эллиот вяло клевал ломтики жареного картофеля, а я удовольствовался стаканчиком пойла из стоявшего на прилавке автомата «Мистер Каффи». Эллиот, как только съел свою порцию, пошел оплачивать счет, оставив нас с Джонсом за столиком.
Левая рука Атиса Джонса лежала на столе; единственным украшением на ней были дешевенькие кварцевые часы. Правая держалась за свисающий с шеи крест из нержавейки, похожий на букву «Т», с подпиленным верхом и полыми на вид лучами. Я протянул руку, чтобы коснуться, но юноша чутко отстранился, глаза недобро сверкнули.
— Че делаешь?
— Просто на крестик посмотреть.
— Крест мой. И не хрен кому попало лапать.
— Атис, — сказал я тихо, — дай взглянуть.
Секунду-другую он сидел, стиснув крест в кулаке, после чего досадливо вздохнул — «блллин» — и, сняв его с шеи, уронил мне на ладонь. Я подержал его, прикидывая вес, после чего наудачу потянул удлиненную часть. Она поддалась и упала на столешницу, открыв стальное острие длиной сантиметров шесть. Букву «Т» я зажал в кулаке, так что заостренный кончик теперь выглядывал между средним и безымянным пальцами.
— Где ты это взял?
На миниатюрном клинке играл свет, отражаясь в глазах и на коже Джонса. Отвечать ему не хотелось.
— Атис, — сказал я. — Я тебя не знаю, но ты уже начинаешь меня доставать. Отвечай на вопрос.
Театрально повернув голову, он ответил:
— Проповедник дал.
— Капеллан?
Джонс покачал головой.
— Нет. Тут один священник в тюрьму приходит. Сказал, что тоже когда-то чалился, только его Господь освободил.
— Он не сказал, зачем тебе это дает?
— Сказал, что знает про мою беду и что меня убить хотят. Сказал, это меня обережет.
— Не назвался, случаем?
— Почему, назвался. Теренс.
— Как он примерно выглядел?
Джонс встретился со мной взглядом впервые с того момента, как я взял у него крест.
— Да как я, — запросто ответил он. — Тоже человек, который беду нюхал.
Я поместил клинок обратно в ножны и после некоторого колебания возвратил крест Джонсу, который этому несколько удивился и даже кивнул в знак признательности.
— Если мы все будем делать правильно, он тебе не понадобится, — сказал я. — А если сглупим, то, может, ты будешь рад, что он при тебе.
Тут возвратился Эллиот, и мы отправились в дорогу. О ноже ни я, ни Атис не обмолвились. Остановок больше не было, и на пути к Чарльстону, а потом в его восточную часть никто за нами не тащился.
Восточные кварталы Чарльстона строились уже вне окруженного стеной старого города; сегрегированными они никогда не являлись. Черные и белые испокон соседствовали здесь на тесных улицах, естественной границей которых были Митинг-стрит и Ист-Бэй на западе с востоком и шоссе Кросстаун с Мэри-стрит на севере с югом, хотя уже с середины девятнадцатого века черное население здесь преобладало. Черный и белый трудовой люд, разбавленный иммигрантами, продолжал уживаться в восточной части примерно до конца Второй мировой, когда белое население плавно перетекло в пригороды к западу от Эшли. С той поры восточная сторона стала местом, где белому, особенно с наступлением сумерек, шататься небезопасно. Постепенно здесь укоренилась нищета, а вместе с ней, как водится, насилие, пьянство и наркомания.
