Что-то теплое капнуло мне на руку. Я провела по этому месту пальцами. Жидкость была липкой. Кровь. Наверное, это кровь Ирины, потому что я ничего не почувствовала. Включив фонарь, я ощупала ее голову, но раны не нашла. Кровь продолжала стекать мне на руку. Я повернулась к старухе, и в душе у меня все перевернулось. Она впилась зубами в нижнюю губу, прокусив ее насквозь. Я оторвала лоскут от нижней юбки, сложила его в несколько раз и прижала к ее рту, чтобы остановить кровотечение.
Ирина уткнулась лицом в колени, стараясь сдержать рыдания. Я смахнула с лица воду и осмотрелась вокруг. Джо распластался на полу, как рыба, выброшенная на берег. У него на лбу и локтях была содрана кожа, но, похоже, он пострадал не очень сильно. Молодой человек не спал, но сидел тихо. Его котенок, весь мокрый, стоял рядом с ним, выгнув спину, и шипел в сторону угла.
— Я Джо, — пролепетал Джо, не поднимая головы. — Как По, как По…
После этого никто из нас не проронил ни слова. Еще добрых полчаса стояла тягостная тишина.
Шторм превратил остров в гигантское болото. Утром, с первыми лучами солнца, мы выбрались из-под обломков и побрели к площади. На фоне разбросанных кругом деревьев, вырванных с корнем, мы казались мелкими букашками. Из глубоких ям торчали длинные грязные корни, повсюду валялись поломанные бурей ветки. По размытой дороге с горы кое-как спускались люди в изодранной мокрой одежде, с засыпанными песком волосами. Но Ивана среди них не было. От сердца отлегло, когда он появился позже всех. С плеч свисали обрывки веревок, похожие на змей.
Госпиталь выдержал бурю. Вокруг него начали собираться люди. Розалина стояла в дверях, опираясь на трость, и командовала, кому в какую группу становиться. Людей были сотни: растрепанные, прихрамывающие, в крови и синяках. Врачи и медсестры, сами в жалком состоянии и смертельно уставшие, раздавали последние медикаменты. Молодой врач уселся на ящик перед старухой с прокушенной губой и стал зашивать рану. Это, наверное, было ужасно больно, тем более что обезболивающих для нее не нашлось, но пожилая женщина вела себя смирно. О ее страданиях можно было догадаться только по тому, как дрожали прижатые к груди руки.
Мы обнялись с Розалиной, а затем вместе с остальными поспешили в лагерь. Увидев его, все мы испытали настоящий шок, Изодранные куски ткани трепетали на утреннем ветру, как остатки истлевшей одежды на скелете. Дороги превратились в канавы, заваленные обрывками постельного белья и битой посудой. Многие вещи, которые людям с таким трудом удалось доставите сюда из Китая, погибли безвозвратно. Невозможно было смотреть на кучи поломанных столов и стульев, перевернутых кроватей, разбросанных игрушек. Мимо нас прошла женщина, держа в руках мокрую изорванную фотографию ребенка. «Это все, что осталось от него. И даже этого меня лишили», — застонала она, пронзительно глядя мне в глаза. Ее посеревшие губы задрожали, будто она ожидала услышать ответ. Но я не могла найти слов, которые бы утешили ее.
Ирина вернулась в госпиталь, чтобы помогать Розалине, а я направилась в восьмой сектор. Под ногами хрустели мелкие камешки. Кокосов больше можно было не бояться: на пальмах не осталось ни одного ореха, все они лежали на земле, многие были разбиты. Я почувствовала неприятный запах. Осмотревшись по сторонам, я увидела на дороге щенка. Рухнувший палаточный шест острым концом пробил его пухлое брюшко. В ране уже копошились муравьи и мухи. Я содрогнулась, подумав, что какой-нибудь ребенок сейчас ищет своего любимца. Найдя подходящий кусок дерева, я выкопала небольшую яму. Потом вытащила из мертвого тельца обломок шеста и за лапы оттащила его в могилу. Прежде чем забросать щенка песком, я задумалась, правильно ли поступаю. Но я вспомнила свое детство. Есть такие вещи, которые детям лучше не видеть никогда.
Непролазные джунгли, окружавшие восьмой сектор, защитили его. Палатки были повалены и порваны, но не до такой степени, как в третьем и четвертом секторах, поэтому их можно было починить. Кровати разбросало по всей территории, но поломанных почти не было. В одном месте саму палатку унесло не гром на соседнее дерево, но вся мебель осталась нетронутой, как будто хозяева оставили жилище минуту назад.
При виде своего чемодана я до крови закусила потрескавшиеся губы. Он был аккуратно и надежно привязан к дереву и не пострадал. Я преисполнилась чувством благодарности к своим соседкам, которые позаботились о моих вещах, пока меня не было. Замок заклинило, но мне так не терпелось заглянуть внутрь, что я нашла неподалеку камень и разбила им защелку. Вечерние платья были мокрые и все в песке, но меня это мало волновало. Я стала шарить рукой под ними, молясь, чтобы пальцы наткнулись на тот предмет, который интересовал меня в первую очередь. Нащупав деревянную поверхность, я вскрикнула от радости и вытащила из чемодана матрешку. Она была цела и невредима, и я принялась целовать ее, как мать, которая нашла потерявшегося ребенка.
