Мать Эми вдруг ожила. Склонилась над столом, вцепившись в край. Ее лицо выражало ненависть. Эми испугалась за нее. Но офицер лишь рукой махнул:
– Не суетись, мамаша. Жизнь твоей дочери в моих руках. Хоть слово – и я не задумываясь прикажу тебя расстрелять. – Он посмотрел на Хён Мо: – Скажи ей, чтобы подписала.
– Сделай, как он говорит, – с виноватым видом пробормотал Хён Мо.
Ручка дрожала в прыгающих пальцах Эми. Хён Мо показал нужную графу, и она вывела свое имя. Он взял у нее ручку и написал рядом: “Ли, Хён Мо”.
– Наконец-то. А теперь убирайтесь. У меня полно дел.
Хён Мо вывел Эми с матерью из кабинета. Они вновь пересекли участок, забитый измученными людьми, и вышли на январский мороз. Порывистый ветер остудил горящую щеку Эми. Она потерла ее рукой, все еще дрожавшей.
– Зачем? – спросила она, когда молчание стало невыносимым. Они возвращались к грузовику, который был припаркован возле участка. – Зачем ты насильно взял меня замуж?
– Наши сыновья унаследуют этот остров, – ответил Хён Мо. Он распахнул дверцу кабины и подсадил мать Эми.
– Наши сыновья?
Эми никак не могла поверить, что она замужем. Что брак их настоящий. Как у ее родителей. Это не укладывалось в голове.
– Да, и через детей мы вернем твою землю.
– Мы?
– Полицейские. Мне, как многим, пришлось бежать с Севера, пока коммунисты не убили меня, как поступили с моими родными. Они отобрали у меня все. У всех нас. Поэтому мы с тобой поженились, чтобы вернуть утраченное, но главное – не пустить коммунистов на Юг, искоренить их семя. Это для твоего же блага… и во благо Кореи.
– Я не коммунистка, – пробормотала Эми растерянно.
Он смотрел на нее безо всякого выражения.
– Этот остров кишит коммунистами. И ты такая же, неважно, понимаешь это или нет. Но теперь ты моя жена и уже не опасна. Полезай.
Он придержал дверцу, но Эми не тронулась с места. Полицейские убили ее отца. Она снова была там, во мраке той ночи. Был ли среди них Хён Мо? Не потому ли он явился искать ее на пепелище? Желудок свело, колени подогнулись. Хён Мо подхватил ее и помог забраться в кабину.
Эми сидела рядом с матерью, напрягая память. Ночь была очень темная, снежное крошево засыпало глаза, а страх мешал толком рассмотреть лица. Она примерила к той страшной картине образ Хён Мо, но нет, ничего знакомого. Она обязательно узнала бы убийцу отца. Хён Мо уселся за руль, и она уставилась на него, пытаясь отыскать его черты в тумане памяти.
Не обращая на нее внимания, он завел двигатель и без единого слова отъехал от участка. Эми тщетно сличала его с теми, кого видела той ночью. Наконец она медленно отвела взгляд. Эми не знала, куда везет их Хён Мо, да ей было и все равно.
Ежась от холода, Эми ощущала, как давят на нее годы. Нога нещадно ныла, боль вползала по задней части бедра, там закручивалась в спираль и жалила в сустав. Почти как память, только та жалила в сердце. Холод не помогает ни от старческих недугов, ни от страшных воспоминаний.
Вернулась Лейн с какао. Эми благодарно приняла стаканчик и с наслаждением почувствовала, как тепло проникает через митенки в пальцы. Она снова обвела взглядом лица вокруг. Что она ищет? Эми и сама толком не смогла бы ответить. Знакомую улыбку или жест, что угодно, что напомнит вдруг о детстве. Она трижды бывала на демонстрации и каждый раз надеялась увидеть, узнать, вспомнить. Вот и сейчас, прочесывая взглядом толпу, словно искала нечто столь же призрачное, как счастье.
Эми отхлебнула какао, горячая сладкая и густая жидкость обволокла рот. Ее дочь и Лейн молча пили какао, наблюдая за Эми, но не вмешиваясь.
Эми с тоской вглядывалась в толпу, надеясь, что кто-нибудь обернется и она увидит сестру.
Фотография Ханы теперь висела вместе с другими. Ее лицо обращено к посетителям, чтобы они знали: нужно встать в очередь к двери под номером 2, если выберут Сакуру. Простым солдатам дается полчаса, офицерам – час. Она как блюдо в меню – ее выбирают, оплачивают и потребляют.
Будни в борделе незатейливы. Подъем, мытье, завтрак, затем ожидание солдат. После девяти вечера подзадержавшихся мужчин выпроваживают. Тогда Хана моет использованные презервативы и моется сама, дезинфицирует и перевязывает раны, если такие появились. Потом девушки съедают скудный ужин, ложатся спать, а назавтра все повторяется. Хана обслуживает солдат по десять часов на дню шесть дней в неделю. Ее имеет по двадцать мужчин в день. Седьмой день предназначен для хозяйственных хлопот. Она прибирает комнату, стирает и чинит изорванное платье, наводит вместе с другими девушками порядок в борделе и ковыряется в чахлой грядке, поджидая доктора.
И никуда от этого режима не деться. Хане понадобилось две недели, чтобы смириться. Первая была самой тяжелой. Хана ничего не ела три дня кряду и три ночи безостановочно плакала. Позднее она узнала, что ей повезло – ее не отправили в подвальный карцер, куда иногда сажают непокорных или тех, кто заслуживает наказания посерьезнее порки. На третью ночь ее рыдания прервал стук в дверь.
