– Не знаю, зачем звезда привела нас в это место, – всё же возвращаюсь я к тому, что важно. – Если здешние фейри не могли мне помочь…
– Я знаю.
Я замираю на лестнице одновременно с Чародеем, который наконец оборачивается ко мне.
– Видите ли, – поясняет он, глядя на меня с разделяющей нас высоты нескольких ступеней, прожитых лет и неизмеримого опыта, – наша общая знакомая является людям не только в обличии ледяной девы. Не только с наступлением холодов. Порой её можно встретить в дни потеплее. – Его глаза поблескивают в полумраке, как чёрная сталь. – И тогда она любит принимать обличие белого дрозда.
<p>История третья</p><p>Там, где умирают розы</p>Когда-то я был достаточно глуп, чтобы тебя бояться.
В тот вечер, когда я впервые узрел тебя, я задержался на речном берегу до темноты.
Та, кого я привык называть сестрой, говорила мне не делать этого, но я ещё не сжился с мыслью: в моём новом доме то, о чём я прежде читал в сказках, становится явью. Несчастные сиротки. Отсутствие нужды. Люди Холма.
Время до той нашей встречи сейчас кажется пёстрым сном. Вначале, когда я утратил сперва мать, а затем отца, – кошмарным. После, когда обрёл сестру и дом в саду среди роз, – счастливым.
Я не считал свою прежнюю жизнь такой уж скверной, пока матушка не заболела, а я не попал в её родовой особняк. До той поры мне тоже казалось, что мы счастливы. Отец писал портреты и пейзажи – заработок с них был ненадёжным, нерегулярным, но папа старался, как мог. Матушка помогала мне со школой, учила играть на гитаре и хлопотала, превращая крохотные съёмные комнатки в уютный дом.
Промозглыми ночами мы мёрзли, часто ели не досыта, а одежда моя бережно штопалась, пока я не вырастал из неё безнадёжно. Но всё это казалось не таким уж страшным, когда мы вместе собирались у камина и отец с перемазанными краской рукавами рассказывал о капризных заказчиках, заставляя нас хохотать до упаду, а потом мы с мамой пели на два голоса.
Летом у нас не переводились свежие цветы, за которыми матушка ходила в лес. Особенно часто гостили её любимые дикие розы. В холодные времена года цветов не было, мы не могли себе их позволить. До той поры, пока на лицо мамы не легла смертная тень и отец не начал постоянно держать свежие розы в вазе у постели, где матушка провела финальные недели своей жизни.
Последние из этих роз мы забрали с собой и бросили на её могилу.
Помню, как в наш опустевший, осиротевший, посеревший дом явилась женщина, которую мне вскоре велено было называть бабушкой. Она смотрела на место, где я рос, словно забрела в свинарник.
Помню долгий разговор с отцом. Тяжёлый разговор. Разговор, в котором я раз за разом кричал «нет», а отец раз за разом просил меня бросить его – ради него же. Ради его спокойствия. Ради последней воли матери, которую уже невозможно было оспорить.
