Забывшись во вдохновенном упоении, я гладил струны и разливал вокруг ещё детский голос, пока после окончания очередной песни не осознал: пальцы мои заледенели так, что почти онемели. А сумерки вокруг загустели чёрной смолой.
Я ощутил в этом потустороннее вмешательство ещё прежде, чем услышал твой голос.
– Какие прелестные песни… – В словах звенели колокольчики изо льда. – И как прелестен певец.
Ты проявилась из мрака, каждым шагом рождая кружево изморози на траве.
Ты шла прямо ко мне, и всё моё нутро кричало, что мне надо бежать. Но я лишь смотрел на тебя, впившись замёрзшими пальцами в гитару, точно та могла послужить мне щитом.
Ты шла ко мне, улыбаясь, белая и прекрасная, – и вот ты уже рядом, склонилась надо мной, и твоё лицо прямо напротив моего, и рука лежит на моём плече так, словно я твой по праву.
– Ты понравился мне, маленький рифмач. – Твоя ладонь гладит меня по щеке – легче пуховки, нежнее матери. – Не хочешь пойти со мной?
Твои глаза прямо против моих: серый лёд, под которым таится звёздная бездна. Я падаю в эту бездну, околдованный, беспомощный… а потом на кромке памяти всплывает одно-единственное имя, лицо, другие глаза – карие и иссечённые розгами руки. Из-за меня.
Ради меня.
– Меня ждут дома, – прошептал я. Каждое слово казалось тяжелее камня, на котором я сидел.
Ты не отстранилась. Даже улыбка твоя не исчезла. Лишь сделалась участливой, словно я признался, что неизлечимо болен.
– Ещё не время. Понимаю, – произнесла ты. – Тогда до встречи.
Издали донёсся девичий крик. Ты подняла глаза на кого-то за моей спиной – и, одним движением распрямив гибкий стан, снежной зарницей исчезла во мраке.
…следующее, что я запомнил, – как меня крепко обнимает та, кого я привык называть сестрой, а я бормочу про тебя какую-то ерунду. Сестра утешает меня, торопит домой, и я, зарываясь носом в растрёпанные русые кудри, ставшие для меня родными, выдыхаю в них горячее и искреннее: «Ты мой дом».
Когда мы рука об руку шагали сквозь тьму по дороге к особняку, озаряемой фонарём в пальцах сестры, я верил в это всем сердцем.
Как жаль, что тогда я ещё не понимал: если время стирает в пыль даже горы, что можно говорить о таких зыбких вещах, как вера и чувства.
* * *Мы почти добираемся до места, где ждут обещанные ответы, когда на пути возникают развалины.
Пока мы с Чародеем бредём по дороге через густеющий лес, под ногами хрустит ледяная карамель подмёрзших за ночь луж. Я вглядываюсь в стволы дубов, которые становятся всё более кривыми и мшистыми, и замечаю среди них остовы невысоких домов.
Их разрушили задолго до моего появления на свет, оставив только каменные стены. Иные жилища относительно целы, другие – лишь жалкие останки возле древесных стволов. Третьи и вовсе оплетены корнями, словно плющом.
Последние пугают больше всего, ведь я понимаю: сам по себе ни один корень так не прорастёт.
