Это зрелище не шло у меня из головы, даже когда из памяти выцветшим карандашом стёрлись другие отвратительные картины. Всё, что мне оставалось, – почтить память умерших песней, чтобы они жили хотя бы в ней.
В моих творениях зазвучали нерв и гнев, боль и сталь, способная пронзать чужие души, способная оставлять в них кровоточащий след. Прежде я писал светлой пастелью звуков; теперь в музыке моей поселились тени, рождавшие глубину.
И я писал о тебе.
В мире, полном грязи, ты и воспоминания о тебе оставались снежно-чистыми.
Твой дар причинял мне страдания, но я не винил тебя. Ты была честна со мной. Ты предупреждала меня. Другой мог бы злиться, я же не жалел ни о чём – знание лучше невежества. Осколок льда в моём сердце рос и креп с каждым потрясением, что я переживал из-за него, однако я знал: я попросил бы о нём ещё раз, лишь бы познать то, что мне открылось, лишь бы видеть вещи такими, какие они есть.
Лишь бы ты снова коснулась меня.
Я осознал, кто ты для меня, когда в посвящённых тебе песнях появился герой. Когда с конца моего пера пролились строки, прославляющие тебя, преклоняющиеся перед тобой.
В них я готов был идти за тобой на край земли, за край мира.
В них я бросал стынущее сердце к твоим ногам.
В них я звал тебя вернуться за мной, забрать меня, сделать меня своим.
В них я жаждал касаний твоих губ, бледных, как мотыльки.
В них ты говорила мне – это меня погубит, но я желал погибнуть ради тебя. Желал служить тебе. Желал отдать тебе всё, что я мог отдать. А что было у меня ценнее жизни?
Я ничего не рассказывал сестре. Я берёг её от истин, что открылись мне, и от моего чувства к той, кого она боялась, – тоже. Когда однажды она застала меня за сочинением очередной песни для тебя, я испугался, как мальчишка, которого поймали на воровстве.
Я знал, что она не поймёт.
Часть меня и сама не понимала.
Что-то во мне твердило: это неправильно, это – запрет. Та же часть, которая порой всё же злилась на твой дар, которая хотела бы не знать всего, что узнала. Та же часть, которая с детства внимала и верила сказкам о подобных тебе – где они всегда несли гибель таким, как я.
Сестра оставалась единственным лучом света во тьме, где не было тебя. Но времени, разделённого с нею на двоих, стало меньше. Словно там, где раньше нас ничто не разделяло, пролегла ледяная кромка.
…я не сразу понял: преданность, и песни, и прочее из того, что прежде я желал отдавать той, кого привык называть сестрой, теперь сделались твоими.
