Я смотрел на людей, окружавших меня, говоривших со мной, и видел секреты, которых не должен был знать. Они открывались в моём разуме картинками из книги, прочерченные голубыми трещинами ледяных осколков в моём сердце и в моих глазах.
Мне не стоило прибегать к нему так часто. Это было всё равно что жевать хлеб, нашпигованный иголками. Однако я не мог остановиться.
Я видел, что наш дворецкий пользуется своим положением, навещая горничных по ночам. Что экономка втайне от супруга ложится в чужую постель. Что горничные, улыбающиеся моей сестре в лицо, льют грязь зависти и пересудов за её спиной. Что наш добрый старый конюх за проступки поколачивает жену и детей – и не чувствует вины, ведь так принято.
Видел я и то, в чём не было грязи, но что рвало душу не меньше. Разбитые сердца тех, чьи мужья, отцы, братья каждый год оставались на полях битв с чужеземным императором. Запавшие глаза исхудавших от горя и голода детей, чьих родителей забрала война. Душащее безысходностью ощущение, что мир изменился безвозвратно, что смерть в любой момент может вторгнуться в любой дом, что мирная жизнь людей, городов, стран висит на волоске и никто из нас не властен над своей судьбой.
Я исправил, что мог. Я донёс на дворецкого женщине, которую называл бабушкой. Я «случайно» подслушал оскорбления горничных и потребовал отстранить их от сестры. Я нашёл дом экономки и подкинул к нему письмо без подписи.
Всё это не могло исправить главного: поселившегося во мне знания, что мир полон тьмы и нет никого, чья душа не таит скверны. Может, только та, кого я привык называть сестрой.
Я не осмеливался взглянуть на неё сквозь осколок льда. Я боялся, что увижу там то же, что у других. Я ненавидел себя за эти мысли, но не решался опровергнуть их.
Я знал: если это так, это меня уничтожит.
Однажды я вспомнил о горничной, которой дали расчёт за то, в чём не было её вины. Несправедливость той истории сидела во мне занозой, рождавшей воспалённую рану.
Я беспокоился, что сталось с той девушкой, и вспомнил, что старый конюх знал о ней больше других. Надеясь, что он даст ответы, которые меня успокоят, я пришёл на конюшню и задал прямой вопрос.
Он сказал, что не знает ничего, но опущенные глаза говорили другое. Я решил узнать сам – и увидел девичье тело с подолом, полным камней, под корнями ивы, рядом с мёртвым младенцем.
Её выставили из особняка, но родные с опозоренной дочерью знаться не пожелали. Идти ей с ребёнком было некуда – кроме речного дна.
