Дорогой я рассказываю Чародею то, что услышала накануне от лесного короля. Очередную мёртвую быль он впускает в себя без удивления.
– Ещё двое несчастных детей, – подводит он черту вздохом, смешивающимся с шуршанием травы. – Надеюсь, они покоятся с миром. Хотя не уверен, что эта сказка стоила нашего визита.
– Ваше исцеление стоило. Как и короткая дорога до северных пустошей.
– Я бы как-нибудь выкарабкался. Но отрадно, что ты обо мне беспокоишься.
– Возвращаю вам любезность.
Наши слова – где-то на тонкой грани между иронией и искренней благодарностью, и впервые за очень долгое время я ловлю себя на улыбке.
На глаза попадаются красные капли земляники. Я вслух вспоминаю о том, как ты рвал её для меня; Чародей зачем-то спрашивает, что ещё я люблю из еды, и, пока мы идём, от грёз о любимых лакомствах я перехожу к рассказам о днях, когда жив был отец.
Картинки, в моей памяти всегда окрашенные в тёплые пастельные тона, на сей раз кажутся серыми. И почему-то я не могу с обычным жаром превозносить отца, которого считала лучшим на земле.
– Ты очень любила отца, – приходит на помощь Чародей, когда я в очередной раз запинаюсь. – Такое дитя можно пожелать любому родителю.
– Едва ли, – бормочу я едва слышно, но он слышит.
– В этом мире мы – камешки, падающие в воду вечности и в ней исчезающие. Всё, что остаётся от нас, – расходящиеся по воде круги. Когда вода поглощает нас, лишь одно становится важным: сколько было в нашей жизни любви. Сколько людей будет с любовью вспоминать тебя, прежде чем сами навек не уснут. Сколько любви мы подарили тому, кто провожает тебя в последний путь. Сколько любви он сам подарил тебе. И всё, что не было додарено, тяжелейшим грузом остаётся в душе. – Рука Чародея вновь ложится на моё плечо. Прикосновение на сей раз лёгкое, деликатное, но я вспоминаю прежние слова спутника, слышу скрытую боль в его голосе – и понимаю всю тяжесть, которая стоит за этим жестом на самом деле. – Я понимаю, тебя убеждали, что ты –
– Они ценили, – отвечаю я тихо и упрямо.
– Надеюсь.
В его словах – гнев. На моего украденного брата? На мёртвых родителей?.. Удивление даже гасит мой собственный гнев – за то, что он посмел усомниться в самых важных для меня людях. Яркой искрой сверкает догадка, кого именно лишила его Белая Королева, и я размыкаю губы… Но меж древесных стволов стремительно скользит зелёное и алое – и Чародей заслоняет меня собой от людей из чащи, обступающих нас плотным кольцом.
В руках у них длинные копья со странными искристыми наконечниками. Плотные шерстяные плащи с широкими капюшонами стекают с их плеч до пят. Та единственная из них, что облачена в алое, требовательно вопрошает:
– Как вы прошли через заповедный лес? Зачем явились к Кругу?
Она кажется не старше меня, такая же веснушчатая, как ты; глаза – цвета древесной коры, рыжая коса – яркая, как её плащ, на шее белеет волчий клык, захлёстнутый кожаным шнуром. Она младше многих из тех, кто стоит вокруг, но я сразу понимаю, что все здесь подчиняются ей.
Чародей повторяет то же, что говорил лесному королю. Ей как будто не слишком интересно.
– Сперва убедимся, что вы будете вести себя смирно, потом разберёмся, – бросает дева в алом почти скучающе. – Связать им руки и увести в лагерь.
– Делай, как она говорит, – сквозь зубы цедит Чародей. – Если придётся пробиваться с боем, верёвки меня не остановят. Но если можно избежать ещё одного боя, предпочту избежать.
Я доверяюсь ему (для того и нужны наставники, верно?). Я позволяю незнакомцам заломить мне руки назад и обвязать запястья грубой веревкой, а потом меня толкают в спину, и мы отправляемся за девой в алом, чтобы забыть, куда держали путь до того.
Мы бредём меж шершавых дубовых колонн, пока на лесной прогалине не показывается скопление каменных хижин с соломенными крышами. Стены доверху заросли мхом и кудрявым плющом, и кажется, что булыжники в их основании заложили не позже, чем родился первый в нашем роду.
– Допросите его. Глаз с него не спускать, – бросает через плечо дева в алом, прежде чем ухватить меня за скованные руки и повлечь за собой. – Девчонка моя.
– Она вам не ответит, – говорит Чародей вдогонку.
– Это мы посмотрим.
Меня заводят в одну из центральных хижин – она будто больше остальных, но, может, мне кажется. В окнах нет стёкол, только ставни, сейчас распахнутые настежь. В конце длинной просторной комнаты белеет очаг; меня ведут к нему мимо стола, заставленного простой глиняной утварью, под балками потолка, увешанного пучками душистых трав.
Меня толкают в грубое деревянное кресло, и связанные за спиной руки ударяются о его высокую спинку.
Пока собеседница устраивается рядом в таком же, прислонив блестящее копьё к стене, мой взгляд блуждает по причудливым узорам на пёстром гобеленовом коврике под ногами.
