Ну, понеслась! Так в искусство он влюблён или в девчонку? Что опаснее? Тёмные для меня всё материи. Я сочувственно молчал и это помогало. Речь лилась рекой, хотя временам шла порогами и водопадами. Выноси мне вот так остатки сознания не Ринни, а кто другой, уже стукнул бы больно и ушёл вдаль, но его слушал и терпеливо, хотя не пытался вникнуть. Гении сами себя не понимают, нелепо требовать большего от других.
Его причудливая страсть так тесно переплелась с творческими свершениями, что отделить одно от другого он не смог бы, даже если постарался. Я тем более не понимал, есть грань или нет. Если честно, и не пытался сообразить, привычно надеясь, что время течёт, смывая душевные беды. Там, где не поможет год, столетие точно дискомфорт подснимет, надо лишь подождать.
Забавно что его возвышенные страдания эхом отдавались в моей душе, казалось бы, пустой по определению. Временами гуляла внутри боль, а иногда подпирало горло нечто незнакомое, может быть, вдохновение?
Кто для меня Саторин? Что происходило между нами все эти годы? Почему я держался с ним, не только ведь ради денег? Я принял на себя обязанность стоять за него потому, что он моего гнезда, но единственно ли чувство долга послужило причиной? Теперь, когда он объяснял мне свою одержимость чужим гением, эту непостижимую распахнутость в сторонний мир, я начинал вернее читать в себе. Не тот ли самый порыв привязал меня к творцу? Сопричастность чуду. Не знаю, как объяснить лучше.
Я наблюдал в себе отчётливый трепет, отзвук гремевшей внутри Саторина бури и слабая эта ласка отдавала восторгом. Не научившись завидовать, я постигал искусство восхищения. Наверное, есть что-то неотразимое в умении человека создавать миры, всё равно красками на холсте или закорючками нот на бумаге. Или как теперь принято с помощью совершенных машин. Везде присутствует одно и то же чудо: неживая материя обретает судьбу и смысл, переводит себя в жизнь. Дина это умела, Саторин это умел, а я, и не будучи силён воплотить мечту, а то и вовсе её не имея, оказался причастен их творениям. Иногда способность понять произведение искусства почти так же прекрасна, как и воля его созидать.
— Ты улыбаешься, Тач? — спросил вдруг Саторин, прервав свою речь.
Я даже не подпрыгнул.
— Говори, Ринни, так хорошо, от того, что ты доверяешь мне всё это. Тепло и уютно.
— Ты же как всегда не слушаешь!
— Ушами — нет, только душой.
Похоже, перебрали мы всё-таки крови: два пьяненьких от сытости вампира, готовых обняться и оросить друг друга слезами. Привычная весёлость пришла на выручку, и я не заплакал, а лишь шире улыбнулся. От сердца, а не ради проклятых интриг — само по себе чудо.
Он помолчал, а потом спросил так, словно это лишь теперь пришло в голову:
— Тач, ты ведь знаешь, где она живёт?
Значит и сама юная особа ему интересна, не только её высокое искусство. Напомнить витающему в облаках гению, что незаконно соблазнять малолеток? Ну да ладно, самолично прослежу, чтобы они, пока не войдут в возраст, только за ручки держались.
— Идём!
Дина вместе со свитой своих прилипал вполне могла и переехать, но судя по запаху, который мы поймали на подходе к дому всё ещё обитала на прежнем месте. Я кивнул Саторину, да он и сам уже знал, куда смотреть, замер, изучая здание, точнее, подземный чертог, ещё точнее, одну его внешнюю стену. С ума сойдёшь с этими влюблёнными.
Всё же я произнёс мысленно это нелепое слово и едва не зарычал от злости, но потом решил себя простить, я ведь уже говорил, что поступаю так всегда — удобно и приятно. Саторин застыл, вбирая запахи и вперив взор в кирпичи. Что он там варил в своём съехавшем с плиты котелке — понятия не имею, я зорко поглядывал по сторонам. Чуял мой нос не только милый аромат юной особы, но и крепкий душок неприятностей. Нет такой потасовки, от которой ваш покорный слуга не сумел бы вовремя сбежать, а неуместные чувства моего повелителя и господина занесли нас ненароком в сферу влияния какого-то скандала.
— Ринни, идём прочь. На соседней улице сейчас начнут драться, страсти, насколько я слышу отсюда, достаточно распалены, а люди редко ограничиваются локальными безумствами. Домой пошли: покушали, пора и спать.
Он небрежно качнул величавой башкой:
— Мы вампиры, чего нам бояться?
И с места не сдвинулся. А мог бы. Скандал ведь разгорелся из-за него, точнее из-за поединка. Болельщиков в городе водилось немало, заняться им было особенно нечем, и, когда переставали удовлетворять аргументы, в ход шли кулаки. Вот и сейчас неподалёку назревало непотребство. Полиция в такие схватки традиционно не вмешивалась, рассудив, что, выпустив пар и вставив выбитые зубы, эти люди вновь неизбежно пойдут на работу.
