Я все же набрался смелости и звякнул о ворота железным кольцом, ввинченным вместо ручки. Первым отозвался сиплым лаем Шер. Затем послышался голос самого хозяина, успокаивающего собаку. Щелкнул изнутри запор, и калитка отворилась. Высунулся заспанный Торе-усач и уставился на меня неподвижным взглядом. Я замялся, тотчас забыв приготовленную заранее фразу.
— Чего тебе? — грубо спросил Торе-усач.
— Учительница велела узнать, почему Донди не приходит в школу, — соврал я и даже глазом не моргнул, стараясь глядеть Торе прямо в лицо.
Но все же он, наверное, понял, что никого не посылала учительница. А если бы и послала, то выбрала бы кого-нибудь другого из их же класса Не переставая усмехаться, он ощерил желтые от табака зубы и проворчал невнятно.
— Передай учительнице, хан, что Донди присматривает за больной матерью. Понял?
Я молча кивнул, собираясь уйти.
— И еще передай учительнице: в следующий раз пусть пришлет кого-нибудь другого. Если ты опять появишься у моих ворот, я спущу на тебя своего Шера. Понял?
Неребячья злость захлестнула меня. Я взглянул в упор на Торе-усача и сказал как можно спокойнее:
— В следующий раз, если вы не отпустите Донди в школу, учительница напишет на вас жалобу в райком партии и райком комсомола. Поняли?
Глаза Торе-усача сразу же округлились, стали как пиалы, а шея и щеки мгновенно покраснели. Он хотел что-то сказать, но не нашелся. Мне показалось, что он сейчас заклекочет как рассерженный индюк. Торе с шумом захлопнул калитку, едва не треснув ею меня по лбу. Я постоял еще минуту, пока не стихло шарканье шагов удалявшегося Торе, потом с силой пнул ненавистную калитку. За ней хрипло залаял Шер.
Я пошел вдоль высокого глиняного забора, которым был обнесен двор Торе-усача. Вдруг ветви урючины, росшей по ту сторону стены, закачались над самой моей головой и с них радужной пыльцой посыпался мне за шиворот снег. Я поднял голову и увидел Донди. Она держалась одной рукой за оледенелую ветку, другой уперлась в забор, засыпанный снегом. На ней не было платка. Искрились мелкими звездочками снежинки, запутавшиеся среди ее волос. А тонкие, жгутиком, косички сбегали по плечам. Ситцевое платьице трепетало от ветра.
— Донди, — сказал я, — ты простудишься! — и осекся, заметив, что левая щека у Донди распухла, а под глазом темнел синяк.
— Что с тобой, Донди? — спросил я, сжимая кулаки. — Кто тебя обидел, не Тахир ли?..
Она грустно улыбнулась и покачала головой.
— Дурды, узнай, пожалуйста, у Эджегыз, что нам задали… Я позанимаюсь дома.
— Я обязательно узнаю у Эджегыз все! Только как мне передать тебе?
— Постучи в мое окошко, я выйду сюда же…
— Конечно! Это самое удобное место для разговоров!
Донди уловила в моей интонации насмешку. Она сморщила брови и приготовилась спрыгнуть с дерева. Я поспешно заговорил, желая загладить свою вину:
— Донди, не сердись. Скажи, что все-таки с тобой случилось?
— Ничего особенного… Просто я рассказала отцу, какого мнения о нем аульчане. Упрашивала пойти на работу, какую дали… Отец очень рассердился, ударил меня… Теперь не хочет отпускать в школу, чтобы я не собирала дурных слухов о нем… — Голос у Донди дрожал, она чуть не плакала. — Только ты, пожалуйста, не говори никому в школе. Если отец дознается, что я тебе об этом рассказала, мне еще хуже попадет…
— Не бойся, Донди, не попадет! — сказал я. — Иди скорее домой, ты замерзла!
Донди кивнула и исчезла за забором. Урючина качнулась. Я услышал, как ухнул под ногами Донди сугроб, в который она спрыгнула.
Придя домой, я аккуратно переписал из дневника Эджегыз задания по всем предметам на листок бумаги и тут же побежал, чтобы засветло передать Донди.
На второй день во время перемены и вызвал из учительской Чары-мугаллима и поведал ему о незавидной участи Донди. У Донди был другой классный руководитель. Но Чары-мугаллим помрачнел и сказал, что постарается что-нибудь сделать. Я бессвязно и путая от смущения слова попросил учителя сделать так, чтобы отец Донди не подумал, будто она пожаловалась в школу. Чары-мугаллим понимающе улыбнулся и, похлопав меня по плечу, успокоил:
— Все будет в порядке.
Вечером наш завуч, Чары-мугаллим и классный руководитель Донди как бы ненароком зашли к Торе. Хозяин, увидев их, растерялся было, но тут же, спохватившись, притворно заулыбался, стал приглашать гостей в дом.
Усадив гостей на мягкие ковры в своей увешанной яркими сюзане комнате, Торе-усач велел жене готовить угощение. А пока пили крепко заваренный чай и разговаривали о житье-бытье, хозяин между делом не преминул пожаловаться на людскую несправедливость, из-за которой выпало на его голову столько испытаний.
