Но многие мои одноклассники не могли нахвалиться, например, учителем математики. Они восторженно говорили о его эрудиции и справедливости. Может, так оно и было. Но мне этот тощий и длинный как жердь математик казался сложнее самих формул, старательно выводимых им на доске. А когда он то и дело вызывал меня и всякий раз твердил, что следует больше внимания уделять математике (следовательно, меньше литературе и истории), то для меня явно индивидуалистическая философия нашего учителя становилась даже менее понятной, чем следствие, вытекающее из закона Кулона, которого за все эти годы я так и не постиг. Говоря языком нашего учителя, темпы моего отставания в математике возрастали в геометрической прогрессии.
С химией у меня тоже сложились не лучшие отношения. Сам предмет я более или менее еще воспринимал. Но меня терпеть не мог учитель химии Давлетмурадов. Однажды в лаборатории я нечаянно пролил спирт и, чтобы учитель не заметил этого, долил в колбу воды. В тот день у Давлетмурадова не получился опыт, который он хотел во что бы то ни стало показать ученикам и где участвовала злополучная колба. Как ни старался, как ни выходил из себя Давлетмурадов, у него ничего не получилось. Неудачный эксперимент скомпрометировал перед классом не только науку химию, но и самого учителя Давлетмурадова. И вот чья-то сердобольная душа, видя растерянность и переживания нашего химика, не смогла, видно, сдержать накопившейся жалости. На перемене химик узнал про воду, налитую мной в колбу, и целый месяц не допускал меня на свой урок. Да и потом еще долгое время Давлетмурадов не мог простить мне падения своего престижа.
Давлетмурадов, изучавший, как мы знали, французский, разговаривал в нос и ввиду слабости голоса всегда на повышенных тонах. Ему нравилось вышучивать то одного, то другого ученика, если те не знали урока и стояли около доски, потупившись, шмыгая носом. А когда он начинал перекличку, мне казалось, что мою фамилию он всегда произносил особенно громко и при этом нарочно гнусавил еще больше. Опрос на уроке всякий раз начинался с меня. Но меня это уже мало тревожило, потому что изо дня в день повторялось одно и то же. Давлетмурадов, закончив перекличку, отодвигал классный журнал на край стола и, взглянув на меня с иронической улыбкой, произносил:
— Ну-ка, Курбанов, окажи любезность, иди к доске и напиши мне формулу воды.
В химии эта самая формула одна из простейших. Ее любой сможет выписать хоть левой ногой. Я уверенно направлялся к доске и, нисколечко не задумываясь, старательно выводил белым по черному: «Н2О». Давлетмурадов ставил мне в журнале пятерку да еще и громко восклицал:
— Ах, молодец, Курбанов! Не забыл такую трудную формулу! Видать, серьезно за химию взялся, а?..
— Да, учитель, — подтверждал я, не моргнув.
— Здорово занимаешься?
— Здорово, учитель!
Только спустя много дней, когда кто-то из ребят с ехидной ухмылкой окликнул меня: «Эй ты, Н2О!» — я понял, что Давлетмурадов изощренно мстил мне за давний мой грех.
Таким образом, по окончании школы из всей химии я только и знал как следует формулу воды. А прозвище «Н2О» приклеилось ко мне прочно, словно бы у меня и не было другого имени.
Получив на руки аттестаты зрелости, мы почувствовали себя не желторотыми птенцами, а уже вполне взрослыми людьми. И тем не менее именно теперь как никогда каждый из нас нуждался в серьезном совете близких. Мне хотелось продолжать учебу. Да и мать настаивала на этом. Но куда пойти? Какую специальность выбрать, чтобы не пожалеть впоследствии? Ребята шутили надо мной: «Ты — Н2О, какие у тебя могут быть колебания? Подавай на химфак. Примут без экзаменов». Но я не собирался на химфак.
