Вот если бы выучиться профессии, связанной с историей или литературой! Учитель Чары говорил: заниматься историей — все равно что отправиться в путешествие в неведомые страны, где предстоят удивительные открытия. И теперь я хотел в такое путешествие, хотел листать пожелтевшие от времени и готовые рассыпаться страницы большущих книг в кожаных переплетах, окантованных золотом, с резными застежками. Меня все больше волновала мысль, что стоит мне приложить силы — и я смогу проникнуть в прошлое своего народа, изучить свой край и даже, может быть, открыть то, чего еще никто на всей земле не знает. Казалось, мне одному дано разгадать тайны волшебства, благодаря которым поэты прошлого могли захватывать своих слушателей и властвовать над ними. Мне хотелось проникнуть в особенности художественного мастерства и нынешних писателей, дознаться, почему такое случается, — когда читаешь книги, забываешь обо всем на свете и живешь той жизнью, какую они рисуют. Казалось, постигнувший их секреты и сам должен написать что-нибудь необычайное. Это было очень заманчиво и изо дня в день увлекало меня все больше. Я даже написал несколько стихотворений, но, правда, никому об этом не рассказывал. Понимал — мои стихи очень слабые, не передают и десятой доли тех чувств, что я хотел выразить. Но я не отчаивался. Я знал: прежде надо добыть волшебный ключ, которым поэты отпирают дверь в кладовую с неисчислимыми сокровищами красок родного языка…
В народе говорят: «Делай что тебе советует большинство». Для меня «большинство» составляли моя мать, Чары-мугаллим, Байрам и Донди. Я знал, что кто-нибудь из этого четырехугольника обязательно посоветует мне что-то дельное.
Поразмыслив, я решил, что прежде всего мне следует повидаться с моим учителем литературы Чары-мугаллимом.
Чары-мугаллим сидел во дворе на широком топчане, занимавшем почти половину увитой виноградом беседки. Он очень обрадовался моему приходу.
— А-а, Дурды, проходи, проходи. Спасибо, что не забыл своего старого учителя. Что нового у тебя, расскажи-ка. Какие планы? — Чары-мугаллим жестом предложил мне сесть рядом с ним.
— Что вы, учитель! — искренне воскликнул я. — Я вас никогда не забуду.
Чары-мугаллим засмеялся, покачивая седой головой.
— Вы все так говорите. А потом приходит время, и реже пишете письма. А потом и совсем перестаете. Разлетаетесь в разные концы света, словно птицы, — и не сыщешь…
— Я не забуду вас, учитель, — повторил я серьезно.
Чары-мугаллим уселся поудобнее, подобрал под себя ноги и погладил меня по голове, как маленького. Наверно, мы всегда казались им, учителям, маленькими, как и родителям.
— Хорошо. Приятно слышать от тебя такое, — сказал он задумчиво.
— Мне надо с вами посоветоваться, учитель. За тем и пришел.
И я поведал учителю, что хочу поступить на историко-филологический факультет Ашхабадского университета. Я заранее знал, что Чары-мугаллим спросит, почему я выбрал именно этот факультет, и, не дожидаясь вопроса, рассказал о своих надеждах, а также о том, что пробую писать стихи.
Чары-мугаллим выслушал меня внимательно и с ответом не торопился. Он хорошо знал мои сильные и слабые стороны. И теперь раздумывал, словно бы положив на чаши весов мои достоинства и недостатки. Так и не сказав ни слова, он встал, вдел босые ноги в растоптанные шлепанцы и направился в дом. Я оглядел чисто подметенный и побрызганный водой дворик. Позади беседки между подвязанными к шестам кустами винограда буйно разрослась кукуруза. Подле самой глинобитной изгороди две вишни низко склонили гибкие ветви, утяжеленные бордовыми гроздьями ягод. Возле колодца разбита была пестрая клумба, ветерок доносил оттуда терпкий запах райхона.
Чары-мугаллим вынес небольшое ведерко с водой. Потом пошел к винограднику и срезал несколько кистей желтого, прозрачного, словно янтарь, телинбармака и черного, с синеватым налетом монты, опустил в воду. Вернувшись в беседку, поставил ведерко на топчан.
— Бери, угощайся.
Над головой в листьях виноградника шныряли воробьи. Учитель посмотрел на них с улыбкой.
— Оставил им несколько кистей. Не стал надевать мешочки. Склевали. А теперь еще просят…
Помолчали. Виноград был сладкий и хрустел на зубах. А возьмешь несколько ягод — рот сразу наполняется душистым соком.
— Знаешь, Дурды, — заговорил учитель, — все науки важны для человечества, и, конечно, история и литературоведение тоже. Я не могу не одобрить твой выбор. Но, мне кажется, ты ошибаешься, когда рассматриваешь историю и литературу отдельно от других дисциплин. Если хочешь стать образованным человеком, достойным своего времени, не пытайся отмести все прочее в сторону. Историк обязан знать не только прошлое нашего мира, но и диалектику жизни, законы развития общества. Он должен быть сведущ в новых открытиях — и в физике, и в химии, и в математике, и в бесчисленном множестве совершенно новых наук, рожденных нашим веком… Человек, начавший писать, только тогда становится писателем, когда лучше всех знает то, о чем хочет рассказать людям.
