Донди не показывалась. Наверно, отец приказал ей сидеть в своей комнате и не высовывать оттуда носа, пока гости не уйдут. Чары-мугаллим перевел разговор на школьные дела и вроде бы походя осведомился, почему Донди не ходит в школу. Торе-усач с елейной улыбкой ответствовал, что его дочка слаба здоровьем, что ей очень трудно дается наука, да и сама она, мол, не проявляет особого рвения к учебе, а он, благодушный отец, не хочет ее неволить. Завуч возразил ему, что девочка хорошо успевает по всем предметам и она вовсе не без способностей. Тогда Торе замялся, стал ссылаться на то, что приболела мать Донди и некому за ней, бедняжкой, ухаживать, кроме родной дочки. Чары-мугаллим заметил, что хозяйка дома, слава аллаху, уже оправилась, видно, от болезни, подала вот им чай и вроде бы неплохо выглядит.
Торе насупился, шумно задышал, выражая недовольство назойливостью гостей. Потом провел рукой по усам и, заулыбавшись, оглядел многозначительно каждого.
— Давайте говорить откровенно, — сказал он и, приложив руку к сердцу, слегка поклонился в сторону завуча. — Вот, к примеру, моя жена. Десять классов кончила. А что с того? Какая народу польза от ее грамоты, ответьте мне?.. Готовить умеет, уют в доме создать умеет, копейку сберечь может — вот и хорошо… И Донди, придет время, станет женой своего мужа. Дома, у своей матери, она большему научится, чтобы когда-нибудь стать настоящей хозяйкой…
Торе-усач разглагольствовал и словно не замечал, как мрачнеют лица гостей, как они недоуменно переглядываются, бросают на него, хозяина, осуждающие взгляды. Наконец завуч прервал разошедшегося Торе, хлопнув ладонью по его колену.
— Вот что, почтенный отец семейства, — сказал он, сдерживая негодование, — если Донди завтра же не явится в школу, дирекция подаст на вас в суд.
Торе запнулся, как только услышал про суд. — слова застряли в горле. Побледнел. Усы обвисли, будто побывали в пиале с чаем. Беспокойно заерзал на месте, прокашлялся, поглядел искоса на гостей, откровенно сожалея, что разоткровенничался с недостойными, сетуя про себя на непонятливость людей, их бесчувственность и неумение оценить душевное расположение к ним, правдивые слова. Но как бы там ни было, сейчас ему вовсе ни к чему сталкиваться с законом. Он покряхтел, тягостно вздохнул — эх-хе-хе-хе!.. — и сказал, вымученно посмеиваясь:
— Я что?… Я разве против? Донди всегда поступает как сама захочет. Она норовистая у нас, всегда сделает по-своему. Нынче что тертые бабы, что девушки пошли — ой-ей, в рот палец не клади!.. — И засмеялся, ударив себя по коленям.
Однако ни в ком его шутка не вызвала улыбки, и он, огорчившись, понурился.
Гости поднялись, угощения дожидаться не стали. Едва прикрыли за собой калитку, услышали, как в доме звякнула об пол, разлетелась вдребезги посуда. Это Торе-усач срывал зло, кричал, что теперь его даже на собственную дочь лишают прав. Еле слышно доносился из-за толстых стен голос Торе-усача. Откликаясь на голос хозяина, зычно залаял Шер, и Торе не стало слышно вовсе. Учителя переглянулись: «Чем все это закончится?..»
На следующий день Донди пришла в школу.
Прошло несколько лет после смерти отца. Что и говорить, промелькнули школьные годы будто один день. Перезабылись многие подробности тех месяцев, что, приходя на смену один другому, чередуя радости и печали, сложились в эти годы. Но не ошибусь, если скажу, что самая большая трудность выпала на мою долю, когда я уже закончил школу и пришла пора выбрать себе профессию. Я невольно растерялся, когда Байрам, положив мне руку на плечо, спросил:
— Ну кем же ты теперь, братишка, хочешь стать?
В школе я больше всего любил историю и литературу. Правда, были и другие предметы, которые мне нравились, но уже не в такой степени, как история и литература. А к некоторым урокам, если уж говорить откровенно, я вообще оставался равнодушен: меня даже нисколечко не волновало, если учитель ставил мне низкую оценку. И если бы не выговоры брата, не причитания матери и не насмешки острой на язычок Эджегыз, я бы, может, и вовсе не старался их исправлять.
Да, историю и литературу я любил. Даже учителя-гуманитарники казались мне добрее и симпатичнее, чем преподаватели, скажем, физики пли математики. Я так внимательно слушал всегда урок литературы, что мог сразу же после объяснения без запинки повторить материал от начала до конца.
