То утро мне запомнилось на всю жизнь. Я проснулся от грохота. Спросонок показалось, что потолок обвалился, и я страшно перепугался В маленький проем нашего окна, разделенного рамой на четыре части, еще смотрела густая синева уходящей ночи. Я подумал, что мне, может, приснился дурной сон. Но отец тоже проснулся. Приподнялся на локте и недоуменно посмотрел на дверь, за которой слышались хруст снега под чьими-то ногами и голоса. У меня тревожно заколотилось сердце в предчувствии недоброго. Вдруг дверь затряслась, будто в нее били снаружи ногами.
Из комнаты, набросив на плечи шаль, вышла перепуганная мать, направилась было к двери. Отец остановил ее:
— Погоди. Ступай к себе. Сам открою.
Он провел рукой по моей голове, как бы говоря: «Не бойся, сынок», — и быстро встал с места. В этот момент дверь снова кто-то дернул, словно хотел сорвать с петель. Послышались ругательства. Мать, запахнув халат, все еще стояла в углу и тряслась от страха. Только сейчас до меня полностью дошел смысл поговорки, которую я часто слышал от нее: «Пусть к спящим не придет бодрствующий». Из приоткрытой двери женской половины глядела, испуганно моргая заспанными глазами, моя сестренка.
— Идите в свою комнату, кому я сказал! — проговорил отец, взглянув на них.
И когда мать плотно притворила за собою дверь, отодвинул щеколду.
В комнату вошли трое. Они не потрудились даже прикрыть за собой дверь. За ними ворвалась струя морозного воздуха и быстро заполнила комнату. Я сжался под одеялом, готовый в любую секунду броситься на помощь отцу. Я подумал: «Жаль, нету Байрама. Тогда нас тоже было бы трое…»
Вошедшие были пьяные.
Высокого и сухощавого, того, что в серой шинели, звали Сафархан. Я знал его. Его родители жили в нашем ауле. А сам он редко появлялся в этих местах. Под искривленным, приплюснутым носом — тонкая ниточка усов. Говорят, ему еще в детстве перешибли нос. Наверно, было за что. И сейчас никто не ведает, где он работает и чем живет. Люди поговаривали, что он какой-то экспедитор в районе. А мой отец однажды выступил на общем колхозном собрании и сказал, что никакой он не экспедитор, а ездит в Ленинград, Минск, Ригу и продает каракуль из-под полы. Отец говорил, что пора пресечь делишки всяких тунеядцев, что коллектив обязан отвечать за каждого своего члена. Но он тогда не сказал, кто поставляет Сафархану товар. А надо бы… С того времени Сафархан и держал злобу на отца. Вон каким волком смотрит. А глаза у самого красные и заплыли.
Второго, широкоскулого крепыша, я тоже знал. Это двоюродный брат Торе-усача. Он жил в другом селении, километрах в двадцати отсюда. Толстая, как у быка, шея с выступающими над узким воротником складками. Выпуклый квадратный затылок.
А третьего я не знал. Но все же сразу было видно, что этот человек выполнит любое поручение того, кто ему нальет стакан водки. Едва ввалившись в дверь, он сразу же направил на моего отца охотничью двустволку. Его ружье совсем не походило на мое игрушечное, которое вот уже много лет висело на стене. Наверно, стоит нажать на эти курки, и тогда не придется кричать: «Эй, падай, ты убит!» Я испуганно глядел то на одного, то на другого и лихорадочно думал, куда же спрятать отца. Я вскочил и прижался к отцу, обхватив его руками.
Из своей комнаты, услышав пререкания отца с чужими людьми, вышла мама. Следом за ней, держась за полу ее юбки, робко ступала Эджегыз. В комнату уже начал просачиваться серовато-синий рассвет. Но мама все же хотела засветить лампу. Ее руки дрожали, и она сломала несколько спичек, пока добыла язычок пламени и посадила его под стекло.
— Одевайся! Некогда нам с тобой цацкаться! — сказал Сафархан отцу. — Там разберутся, прав ты или виноват. Нам велено доставить тебя в район к самому прокурору. — И, сорвав с вешалки, бросил отцу шубу.
— Что все это значит? — спросила мать дрожащим голосом, становясь рядом с отцом.
— Твой муж продал три сотни колхозных овец! — сказал обладатель ружья. — Мы отведем его в милицию, пока не улизнул и не замел следы.
— Не может быть, — еле слышно проговорила мать.
— Может или не может, прокурор разберется! — с ухмылкой сказал Сафархан.
— Брехня. Козни Торе. За свою шкуру боится. А этим, его холуям, достанется за самоуправство, — сказал отец, стараясь успокоить нас.
Мама засуетилась. Она подала отцу теплую одежду. Завернула в платок лепешку на дорогу. Отец оделся, сунул лепешку за пазуху и направился к двери.
— Идемте, — сказал он этим троим.
Я бросился к отцу. Эджегыз тоже. Мы повисли на нем, как плоды на стволе дерева. Отец поцеловал нас и сказал:
— Слушайтесь маму. Я скоро приеду, привезу вам гостинцев.
И мы отпустили отца…
