Орунбай вышел и плотно притворил за собою дверь. Он стоял, расставив ноги, уперев руки в бока, разглядывал меня настороженно. Мне очень не понравилась его вызывающая поза. Да еще ухмыляется, языком губы облизывает, а на губах застывает бараний жир. Лицо совсем не симпатичное. Но сейчас я его сделаю красавцем. Я замахнулся… Очень уж ловко Орунбай перехватил мой кулак у самого своего подбородка. Завернул мне руку за спину. Совсем не ожидал я от Орунбая, что он такой проворный.
— Спокойнее, хозяин! Если хочешь говорить, поговорим. Если хочешь рожки почесать, здесь не место, выйдем, там пободаемся, — сказал он спокойно, однако еле приметная дрожь в его голосе не предвещала ничего доброго.
— Отпусти, клятвопреступник, предавший предков! Ты сломаешь мне руку, болван!
— Тебе не руку — голову надо сломать. Кстати, почему ты обзываешь меня клятвопреступником, хозяин?
— Ты же обещал никому не говорить ни слова о деле, которое я доверил тебе!..
— Ну и что? Разве я кому-нибудь сказал?
Орунбай отпустил мою занемевшую руку. Усмехнулся, высокомерно оглядел меня:
— Я сдержал обещание. О твоем, как ты выражаешься, деле никто ничего не знает. Пока еще не знает, — сказал он, делая нажим на слове "пока".
— Перестань улыбаться, пока я тебе не расквасил рот, — процедил я, тоже подчеркивая "пока" и усилием воли удерживая кулаки в кармане. — Почему ты украл мой чемодан?
По лицу Орунбая пробежала тень. Брови сошлись на переносице, хищно раздулись к без того широкие ноздри.
— Выбирай выражения, хозяин, — сказал он, глядя на меня исподлобья. — Орунбай в жизни не сорвал яблока с чужого дерева. А чемодан я только вернул владельцу. Это был не твой чемодан…
— Ты хочешь опозорить меня перед ребятами!
— Если кто-нибудь этого хочет, то это ты сам, хозяин. А Орунбай не из таких. Орунбай перестал бы себя уважать, если бы ты сейчас оказался прав. Я верю, что ты все-таки порядочный человек, хозяин… Если хочешь удостовериться в прочности данного мной слова, зайди в комнату, поговори с ребятами, съешь тарелку щей за нашим столом…
— Я зайду. Я поговорю с ребятами. И щец похлебаю. Но прежде должен все же дать тебе в морду.
— Ты уже пытался это сделать, хозяин. Можешь попробовать еще раз. Но прежде чем поступить так опрометчиво, подумай хорошенько. Ведь Орунбай не дерево, у него тоже терпенье может кончиться…
Мы стояли грудь в грудь, дыша друг другу в лицо, пронизывая друг друга злыми взглядами, — со стороны, должно быть, напоминали двух враждующих петухов. Голубая набухшая жилка билась на виске Орунбая. Я подумал: если ударю в этот висок, отомщу сполна. Но тогда мы навеки станем врагами. Я разжал кулак и отступил. Орунбай осклабился, положил мне на плечо свою огромную тяжелую руку:
— Не надо, хозяин. Зачем нам ссориться? Орунбай три ночи не спал, все думал, как оправдаться, как объяснить тебе свой поступок, чтобы ты не обижался… И не придумал. Не могу объяснить. Взял вот и сделал. Не обижайся, хозяин.
В этот момент с шумом распахнулась дверь, из нее показалось розовощекое, лоснящееся лицо Садыка:
— Вы что, приятели, сватаете друг у друга сестер, что ли? Из-за вас мне придется щи снова подогревать.
— Заходи, — сказал Орунбай хмуро и подтолкнул меня к двери.
Прошло совсем немного времени — и я ощутил цену заботливости Орунбая. Все реже захаживал я в "Бахор", а чаще сидел за одним столом с нашими ребятами в студенческой столовой. Вот уже две недели не ходил в кино, чтобы сэкономить немножко деньжат на новую рубашку к празднику. И все же перед самой стипендией пришлось одолжить несколько рублей у тетушки Марьям.
Ох, Орунбай, Орунбай, ты спугнул счастье, которое я так крепко, казалось, держал в руках! Кто знает, повезет ли мне так в жизни еще когда-нибудь. Ведь я мог разбогатеть, пока кончу университет! Байраму написал, что устроился на хорошую работу — не нуждаюсь в деньгах. Если он все же присылал немного, покупал им с Эджегыз подарки. И — на тебе! Все ухнуло в тартарары…
Не все ладно было и в университете. Преподаватель эстетики не хотел допускать меня к экзаменам, ссылаясь на то, что почти не видел меня на своих лекциях. Вот и приходилось теперь сидеть безвылазно дома — штудировать, конспектировать все пособия, которые он рекомендовал. Если преподаватель проснется утром в хорошем настроении, будет добр к нам и допустит меня на свой экзамен, все равно у меня есть основания полагать, что он постарается придраться ко мне.
И вот в такое-то время, когда свет казался мне не мил, на моем пути снова нежданно-негаданно появился Торе-усач. Пришел в ночную пору, когда все добрые люди спят. Пробудил во мне чувства, которые я всеми силами старался убить в себе, вернул воспоминания, что я гнал от себя прочь.
