— Она всегда слушалась тебя, — продолжал Торе-усач, зажав пиалушку в ладонях, будто грел руки. — Она и сейчас бы тебя послушалась… Очень прошу тебя, пойди к ней, объясни, что не к лицу порядочной девушке уходить из дому. Она этим принесет лишь несчастье на свою и на мою голову… Если ты и вправду не знаешь, где она живет, я сведу тебя к ней.
Меня разобрал смех. Я громко захохотал. Чай из пиалы, что я держал в руках, пролился мне на колени. А я все хохотал, вздрагивая всем телом, расплескивая чай. И даже сам испугался своего смеха. Подумать только — он сам поведет меня к ней.
Торе осекся. Прикрыв глаза выпуклыми веками в красных прожилках, подождал, пока я успокоюсь. Потом заговорил, глухо и тихо, после каждой фразы останавливаясь:
— Пойми, что было, то прошло. Ведь теперь у нее муж, свое хозяйство… Я не щадил сил, здоровья, лишь бы у нее все было, лишь бы, когда я состарюсь и не смогу наполнять свой дом добром, она бы жила в довольстве…
— Вы же отец ей! И всегда были для нее земная ось. Вас она никогда не смела ослушаться! А если в чем-нибудь упрямилась, вы ее силой заставляли. Вот и повлияйте. Попробуйте силой — может, подействует…
— Дурды, мы не ровесники, чтобы ты ехидничал. Посмотри на мою голову, я уже седой. А пришел к тебе, чтобы просить… — Голос его дрожал, становился тише, казалось, вот-вот совсем исчезнет.
— Не ко мне надо было идти, а к ней! — сказал я.
— Эх-хе-хе! — вздохнул он и махнул рукой. — Был я у нее. И уговаривать пробовал, и грозить. Ничего не действует — словно подменили мне дочку. Схватил было за руку, чтобы увести оттуда, — куда там!.. При подругах, при девицах, у которых помада на губах, заявила, что не нужен ей такой отец, который из света в темницу собирается ее упечь, из райского сада в ад тащит!.. Подруги ее, что тебе осиный рой, обступили меня, слова сказать не дают — с криками набросились, из других комнат набежали… На шум комендант общежития пришла. И та на меня… Уйти мне велела… Я для своей Донди жизни не жалел, а она вон какой оказалась, отца родного выгнала… — Мне почудилось, что Торе-усач всхлипнул. Потер кулаком покрасневшие, глаза, шумно высморкался в платок. — Спасти ее хочу. Вот и пришел к тебе. Какой ни есть, да отец я ей. Добра ей желаю. Одна она у меня. Разве не счастье уготавливал я всю свою жизнь для родной дочки? Выдал замуж за богатого, родовитого, уважаемого в районе человека. Думал, внуки пойдут. А что мне еще на старости лет нужно, если не нянчить внуков и не видеть счастье дочери? Сколько добра за свой век накапливал для внуков, думал, и для Донди…
Почему меня так раздражает, что Торе-усач назойливо старается отожествить свое богатство и счастье дочери? Черт бы побрал этого усача! Мне хочется возразить ему, сказать, что добро — это еще не счастье. Но не могу. Какой-нибудь час назад я сам так считал. И был уверен в этом. Мне казалось, что смысл жизни в том, чтобы не испытывать ни в чем нужды. Неужели мы так слепы, что незаметно для самих себя можем сделаться Торе-усачами?..
— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросил я с раздражением и резко встал. Стул грохнулся на пол. — Меня не интересуете ни вы, ни ваша дочка!
Торе-усач умолк. Как бы над чем-то раздумывая и не решаясь сказать, побарабанил по столу толстыми, похожими на сардельки пальцами. Не поднимая головы, зашелестел простуженным голосом, временами откашливаясь в кулак:
— Дурдыхан, ты должен понять, что память мне не изменила, как и тебе, и прийти сюда мне было нелегко. Нужда привела. Ты — моя последняя надежда. Только ты сможешь ей объяснить. Тебя она послушает. Если она от тебя узнает… услышит из твоих уст, что ей лучше вернуться к мужу, она вернется, пойми ты это. Наставь ее на верный путь, пока она вовсе не заблудилась. Очень прошу тебя. Ведь ты уже взрослый, и мы можем говорить как мужчина с мужчиной. У тебя здесь, я уверен, на примете не одна красивая девушка. Скажи об этом Донди, пусть не надеется…
— У меня никого нет, — отрезал я, поставил стул и снова сел.
— Не надо мне врать, Дурды. У такого видного парня, как ты, не может не быть до сих пор невесты. Будь со мной откровенным, как я с тобой. Ведь ты уже не тот наивный мальчик, для которого на одной смазливой девке свет клином сошелся. Ты теперь знаешь, что сперва надо потуже набить мошну, а потом уже обзаводиться семьей. И, наверно, в душе благодаришь меня: ведь не вмешайся я тогда, ты был бы опутан по рукам и ногам заботами о семье, наплодили бы вы оборвышей, и вряд ли тебе удалось учиться… А теперь ты узнал цену жизни. Стал мудрым. И я, аксакал, могу с тобой говорить как равный с равным…
"К себе приравнивает. Стяжательство возводит в мудрость. И я не могу возразить. Обругать сейчас Торе-усача — значит, обругать самого себя. Проклятье!" Я чувствовал себя как в парной. Пил остывший чай и потел. Не находил слов, чтобы с презрением бросить их в лицо низкому человеку, и от этого злился еще больше.
