Пальцы-сардельки снова заплясали на скатерти. Торе-усач сидел, задумавшись, опустив глаза. Но я заметил за его ресницами зеленоватый блеск и понял, что гость внимательно следит за мной.
— Дурдыхан, ты знаешь, у нас принято за добро отплачивать добром. Я пришел просить тебя сделать доброе дело — вернуть заблудшую женщину под родной кров. Я отблагодарю тебя, будь уверен. Да что я говорю о благодарности — я обязан тебе многим. Твой отец был мне другом, и я перед ним в неоплатном долгу. И кому, как не мне, помочь его сыну справить свадьбу как подобает настоящему джигиту. А пока ты в Ашхабаде, милый мой, тебе не мешает обзавестись кое-какими вещицами, не в пустой же дом ты привезешь невесту. Я оставлю тебе деньжат на первое время, купишь пару ковров…
— Вы однажды уже продали Донди! Хотите во второй раз? — закричал я. Вскочил с места и забегал по комнате.
Торе-усач, сохраняя спокойствие, укоризненно покачал головой:
— Ай-яй-яй, Дурдыхан, ну почему ты так неправильно все понимаешь?..
— Мне сейчас надо готовиться к экзамену! Оставьте меня! Я должен заниматься! — Я еле сдерживался, чтобы не схватить чайник и не разбить его вдребезги о голову этого человека.
Торе-усач выпрямился, словно проглотил аршин, шумно задышал. Смотрел на меня изумленно, словно гадал, не ослышался ли. Затем горькая усмешка скривила его рот.
— Весь в отца, — сказал он. — Для него тоже были ничто наши обычаи. За мою жизнь меня дважды выгоняли из дома: твой отец и ты…
— Но теперь у вас руки коротки, — отрезал я. — До меня не дотянетесь.
Торе-усач больше не произнес ни слова. Неторопливо вылез из-за стола, снял с вешалки пальто. Оделся. Нахлобучил шапку до бровей, презрительно взглянул на меня и вышел, оставив дверь неприкрытой. Я с треском захлопнул дверь. Со двора доносился хруст снега под тяжелыми, медленно удалявшимися шагами.
В воскресенье я собирался проштудировать конспекты по английскому, которые выпросил у Энегуль всего на один день. Встал до восхода солнца. Включил свет, сделал зарядку с гантелями. Сел к столу, раскрыл тетрадь. Премного здоровья тебе, Эне! Она подробно и очень понятно записала все лекции. Не знаю, сколько времени я просидел за ее конспектами.
Хозяйка принесла чай. Позавтракав, я вышел в город. Все эти дни меня преследовала тревога. Словно жду чего-то, словно вот-вот что-то должно случиться. К добру ли, к худу ли — не знаю. Говорят, так бывает перед душевным заболеванием. Только этого мне не хватало.
Чтобы немного развеяться, я бесцельно ходил по городу, с каждым днем все больше ощущая необходимость встреч, разговоров, близости с людьми; мне хотелось вернуться в общежитие. Но разговор об этом с ребятами я откладывал, опасаясь, что теперь уже они откажутся меня принять.
Я вышел на проспект Махтумкули, заглянул из любопытства в магазины. У кинотеатра выстроилась длинная очередь. Я тоже стал было, потом раздумал идти в кино. Перешел на другую сторону улицы и медленно пошел обратно. Девушки, идущие навстречу, удивленно вскидывали брови, другие склоняли голову, краснея. Я поймал себя на том, что чересчур уж внимательно к ним присматриваюсь… Уже второй раз сегодня прошел мимо общежития педагогического училища, где жила Донди. Не знаю, как это случилось, ноги сами несли меня туда. Но, едва поравнявшись с широким подъездом пятиэтажного розового здания с мраморной лестницей и алебастровыми вазонами, я невольно ускорял шаг. Но, когда удалялся на почтительное расстояние, какая-то сила заставляла меня снова повернуть обратно. Не знаю, на что я надеялся. На случайную встречу с Донди? А что я ей скажу? Что ко мне приходил ее отец и после этого я решил навестить ее? Стану уговаривать, чтобы она вернулась к мужу?.. Каким глупым и беспомощным, должно быть, покажусь я ей!
К остановке подошел троллейбус. Я прыгнул в него и поехал домой.
Войдя во двор, я увидел на веревке, протянутой между заснеженными персиковыми деревьями, скованные морозцем мои рубашки, майки и трусы. "Тетушка Марьям, пока я гулял, потрудилась, — решил я. — Надо будет старушке сказать, чтобы в мое отсутствие не затевала таких больших стирок. Ей, по крайней мере, раз пять пришлось сходить по воду к колонке. А она не очень-то близко, колонка эта. И вокруг нее вода смерзлась буграми — можно поскользнуться и разбиться насмерть".
Я отпер дверь и вошел в комнату. Не сразу понял, что изменилось в комнате, но она была какой-то другой. Ага, пол вымыт и блестит, точно отполирован. Книги собраны со стола, с пола и аккуратно сложены на полках. Кровать, которую я, хорошо помню, оставил неубранной, преобразилась, будто к ней прикоснулись руки волшебницы: постель аккуратно сложена, накрыта покрывалом, подушка взбита — стоит пухлой треугольной пирамидой. Ясно, здесь кто-то побывал. Хозяйка при всем старании столько работы сразу не проделает — возраст не тот. Я решил пойти к тетушке Марьям и расспросить ее. Шагнул было к дверям и встретился с ней на пороге. Она загадочно улыбалась.
