Я лежал в темноте с открытыми глазами, заложив руки за голову. Как кадры с детства знакомого фильма, прошли передо мной сцены всей моей жизни. Время словно остановилось. Даже наоборот — повело обратный счет минутам, часам, дням, уже прожитым мной. Я несколько раз подносил к глазам светящийся циферблат часов. Скоро начнет светать, а я все никак не могу уснуть.
Торе-усач тоже беспокойно ворочался — под его тяжестью охала и крякала кровать. А то начинал храпеть, переходил с одного тембра на другой. Когда его храп набирал полную высоту и становился невыносимым, я ударял по ножке кровати кулаком. Он умолкал, чтобы через несколько минут снова завести эту же песню, только с еще большим задором. "Странно устроена жизнь; не всегда справедливы обычаи народа, непостижим человеческий характер. Этому мерзкому типу, которого, может, больше всего ненавижу на свете, мне пришлось уступить свою постель, потому что он пришел ко мне, он мой гость. А он принял это за должное, развалился, как у себя дома, и сопит в свое удовольствие. Почему, когда человек приходит к тебе с миром, не можешь встретить его грубостью?.." Мне вдруг неудержимо захотелось вскочить с места, тряхнуть Торе-усача, схватить за плечи, и, глядя в его зеленоватые, вытаращенные спросонок глаза, крикнуть: "Ну-ка, вставай, подлец! Поищи себе другое место для ночлега. Забыл, к кому пришел? Что перед тобой сын человека, умершего по твоей вине? Забыл, как, презирая меня, не позволял своей дочери разговаривать со мной?.. Забыл, как разбил мне в кровь лицо из-за того, что я помог Донди принести ведро воды? А мне тогда пришлось соврать маме, будто я упал с дерева, чтобы не расстраивать ее. Ты, кажется, забыл все это, Торе-усач! А я все помню! И тому, что Донди, может, навеки стала несчастной, побывав в объятиях немилого, а нынче ушла из отцовского и из мужниного дома, тоже ты виной, Торе-усач!"
Но я не схватил Торе-усача за ворот, не рванул с постели. Мне стало жаль его, бесчувственно распластавшегося под ватным одеялом. Мне снова припомнилась мамина поговорка: "Пусть к спящему не войдет бодрствующий". Древний обычай предков одержал верх над злобой. Передо мной был теперь не тот Торе-усач с округлыми плечами, с холеными, задиристо торчащими кверху, пышными усищами, с выпуклыми, лоснящимися, как свежевыпеченный чурек, щеками. Это был просто усталый, выбившийся из сил путник, который попросил у меня ночлега. Видать, жизнь крепко потрепала его. Ведь ее-то, жизнь, трудно провести: она видит всякого, кто хочет жить не по ее законам, ищет лазейки, пользуется хитрыми способами, чтобы преуспеть. Но молчит она, жизнь, до поры до времени. Одаривает вначале мелкими подачками. Кое-кто из таких, может, и преуспевает сперва. Но потом уж начинает жить с оглядкой, бояться собственной тени, пока не измотается окончательно. Жизнь жестоко мстит тому, кто пожелал обмануть ее, — ломает, кружит все, что он незаконно строил столько лет, обретал по крохам, отбирая у других, выбивает из-под ног ступеньки, куда взобрался по плечам, головам идущих рядом.
За окном забрезжил рассвет. Высоко в небе зазолотились под восходящим солнцем облака, похожие на хвост лисицы.
Мы встали, умылись на улице под рукомойником. Тетушка Марьям принесла крепко заваренный чай, варенья и слоеных лепешек. Она, видать, увидела в окно Торе-усача, когда он умывался, и поняла, что у меня гость. Хозяйка каждодневно прибирала в моей комнате, вычищала тумбочку, где я обычно хранил продукты. Она знала, что мне нечем угостить гостя, и поэтому позаботилась обо всем, не ведая, что перед Торе-усачом я мог бы и ничего не выставлять.
Торе-усач налил чай в пиалу, потом вылил обратно в чайник — чтобы лучше заварился. Придерживая на чайнике крышку, разлил мне и себе. Я ел слоеную лепешку, макая в варенье. Ждал, пока чай остынет. Торе-усач дул в свою пиалу, раздувая щеки и смачивая в чае усы.
— Дурдыхан, — сказал Торе-усач, осушив уже третью пиалу и потянувшись снова за чайником, — я вчера сказал тебе, что пришел с просьбой…
— Верно. Говорили.
— Я сказал, что Донди здесь, в Ашхабаде.
— Слышал уже.
— Вы были друзьями с ней.
Я усмехнулся.
— Вы правильно заметили — были.
— Ты всегда наставлял ее против меня. Поэтому я не хотел, чтобы она с тобой водилась.
Торе-усач в упор взглянул на меня из-под кустистых седеющих бровей, размазал тыльной стороной руки пот на лбу.
— Я не занимался ее воспитанием.
— Она всегда, если возражала мне в чем-нибудь, ссылалась на тебя: Дурды считает так, Дурды говорит этак…
Я поднял голову. Наши взгляды схлестнулись. Зеленые, колкие, чуть прищуренные глаза пронизывали меня насквозь. Я не отвел взгляда. Что он от меня хочет, этот человек, куда клонит? Я заметил, что пиалушка в руках у него дрожит. Волнуется, значит. Просто удивительно — Торе-усач, разговаривая со мной, волнуется.
