Три недели судья магистрата пан Лебединский не звал Никиту. Левка убеждал соседа, что жалобой той в магистрате печь растапливали и теперь Залуцкий будет еще пуще чинить обиды православным. Но в один из дней пришел писарь и коротко бросил:
— Пан Лебединский в суд кличет.
Никита обрадовался. Пришел к Левке и напустился на Алексашку, размахивая руками:
— Ты говорил, что забыта жалоба.
— Все равно не верю, — мотал головой Алексашка. — Такого еще не было, чтоб чернь боронили.
Никита пришел в суд с трепетным сердцем. Переступив порог, трижды поклонился пану Лебединскому. Потом подошел к столу и, разжав ладонь, положил пять грошей. Пан Лебединский деньги взял и небрежно бросил в ящик стола.
— Ты — медовар Никита?
— Я, — подтвердил ремесленник.
— Платишь в цеховую казну?
— Каждый год, пане.
— Значит, на пана Залуцкого жалобу подал?
— Так, пане. Своеволит пан Альфред. Похолков собрал и драку учинил. Коня и топоры забрал. Не винен я перед паном Альфредом. Рассуди именем божьим.
Судья прервал Никиту.
— Пан Альфред на тебя жалобу подал, — и скривил губы.
Никита растерялся, раскрыл широко рот. Наконец собрался с мыслями.
— Чем я винен перед паном?
Судья бросил тяжелый, испытующий взгляд.
— Тем винен, что наговоры вершишь. Потому и били.
— Отроду не вел! — Никита перекрестился.
— Пан Альфред пишет в жалобе, — судья поднял над головой лист и потряс им. — Пишет в жалобе, что по твоему наговору подохла корова, ламус по бревнам рассыпался, а похолок залез в печную трубу.
Никита почувствовал, как у него слабеют ноги, а в голове помутилось.
— Пане судья!.. Навет ведет пан Залуцкий… Перед Христом клятву даю!
— Тишей! — приказал судья, и когда Никита замолчал, побледнев от страха, спросил: — Какой веры?
— В церковь хожу, — прошептал Никита.
— В церковь, — хмыкнул пан Лебединский. — В церковь…
— Так, пане.
— Завтра судить буду в полудень. Иди!..
Прежде чем идти домой, Никита зашел к Левке.
Тот вздохнул.
— Идем к игумену Афиногену. Он знать должен. И ты иди, — сказал Алексашке.
Расчесав бороды и пригладив пасмы, втроем пошли в монастырь. Игумен Афиноген зазвал в келью. Алексашка снова дивился житью игумена: стол, скамья, широкая деревянная кровать. На столе пузырек с чернилами и тяжелые печатные книги. Лицо игумена было усталым и озабоченным. Он сел на скамью и положил тонкую бледную руку на книгу. Пальцы его задумчиво теребили страницы. Игумен выслушал Никиту. Потом сидел неподвижно, прикрыв глаза. Лишь изредка вздрагивали его веки, и ветер, влетая в раскрытое окно, шевелил жидкие седые волосы. Он-то понимал, что и речи быть не может о наговоре. Корова подохла оттого, что стара была. Ламус рассыпался потому, что нижний венец сгнил, а похолок залез в печную трубу с того, что пьян был и не знал, что делает… Пришельцы молчали, ожидая последнее слово игумена. Наконец он широко раскрыл глаза и обвел взглядом всех троих, словно увидал впервые. Остановившись на Никите, спросил:
— Неужто тебе неведомо, что сотворили иезуиты с Гаврилой?
Что сотворили дисненские иезуиты с Гаврилой, хорошо помнят Никита и Левка. Год десять назад судом обвинили Гаврилу в тайных чарах и наговорах. «Примешь веру католическую, выпустят, — твердил палач. — Не примешь, пеняй на себя». Дабы избежать мученической смерти, Гаврила засилился в тюрьме, но веры чужой не принял.
Плечи Никиты вздрогнули. Большой корявой ладонью провел по лицу, словно сгоняя сон.
— Прости, отец, что нарушили покой, — поднялся Никита.
За ним поднялись Левка и Алексашка.
— Буду в Полоцке, — пообещал Афиноген, сдвинув брови.
Мужики молча вышли.
— А что, если будет в Полоцке? — размышлял Алексашка. — Кому выскажет обиду?
— Не знаю, братцы, — растерянно шептал Никита. — Не знаю…
В хате на пороге встретила баба Никиты. Нос у нее распух. Под глазом расплылось иссиня-фиолетовое пятно. Увидав понурые лица мужиков, заплакала.
— Принимай унию, Никита, — посоветовал Левка. — И все обойдется.
— Что?! — у Никиты скривился рот. — От веры, Левка, не отступлю.
— Сгинешь, Никита, — пригрозил Левка.
— Чего ему гинуть?!. — зашевелился Алексашка. — Бежать надо.
— Куда бежать, хлопче? — спросил с отчаянием Никита. — Куда?
— На Русь беги. Там будет спасение. Медовар ты отменный. Приживешься, как другие.
— Бежать? — глаза Никиты блуждали. — А баба? А Сенька?
— Бабу бери и сына.
— Бросать хату, маемость…
— Хату там поставишь. На Руси леса хватает.
— Может, и правду Алексашка говорит, — закряхтел Левка.
— Как бежать, ежели коня забрали?
— Моего бери, — согласился Левка.
— Что, баба, делать? — Никита спросил жену.
Баба захлюпала еще пуще.
— Ты бабу не спрашивай. На воз и — ночью…
Никита заходил по хате, растерянно оглядывая стены.
— Тут родился… Пятьдесят год прожил… Теперь — бежать из родного угла? Чем прогневил бога? — голос его задрожал. — Потом и кровью нажитый скарб бросать… О, господи!..
Мало-помалу Никита успокоился и согласился, что бежать необходимо. Тюрьмы ему завтра не миновать. А не тюрьма — замучат иезуиты побоями и налогами.
— Сенька! — позвал Никита сына. — Укладывай воз. Да побыстрее. Как стемнеет — поедем.
— Куда, татка? — с тревогой спросил Сенька.