— Подадимся на Русь.
— А хата?
Никита не ответил, только махнул рукой.
Баба собрала кой-какие пожитки, уложила их на воз. Когда Левка привел своего коня, Никита выкатил бочонок меду, бочонок солоду, вынес три мешка ржи.
— Бери, Левка, за коня. И скарб бери весь. Ведра да кадки тоже забирай. Иначе пропадут. А в хате пусть Алексашка живет на доброе здоровье.
— Ехать спокойнее ночью. Панские залоги и лазутчики спать хотят и не сидят в засадах на дорогах, — поучал Алексашка. — До Орши доберешься, а там и порубежье рядом. Не робей только.
— Тебе все откуда ведомо? — спрашивал Никита, вздыхая.
— По-всякому приходилось, — уклончиво буркнул Алексашка.
Дождались полуночи. Плакала баба Никиты, плакала Татьяна. Левка обнял Никиту. Трижды расцеловались.
— Не поминай лихом! — глухо сказал Никита.
— Трогай!.. Ничего, на Руси не пропадешь!..
Конь легко потянул телегу, и она сразу же растаяла во мраке.
Тридцать три версты от Дисны до Полоцка игумен Афиноген Крыжановский прошел за день. Тяжело было шагать под горячим солнцем. Да и года уже такие, что ноги быстро устают — шестой десяток сказывается. В пути многое передумал. Но больше всего мысли были заняты тем, чтоб свидеться тайно с бурмистром полоцким Иваном Михновичем. Сделать это нелегко. Игумен Афиноген уверен в том, что с дома бурмистра иезуиты глаз не сводят. И если, упаси господь, перехватят переписку с Михновичем, не снести головы Ивану. А его, Афиногена, в лучшем случае изгонят. Могут сделать и проще: придушить в келье. Думал еще о том, как примет его воевода и престарелый гетман Януш Кишка. Да неизвестно еще, примет ли?
Бурмистр Иван Михнович жил на Великом посаде, немногим ниже замка. Уже смеркалось, когда игумен, плутая по узким коротким улочкам, подошел к большому деревянному дому, крытому тесом, и постучал в запертую дверь. Стучал и думал: «Коль двери на запоре — не ахти спокойно живут…» Наконец загремела щеколда, слегка приоткрылась дверь. Игумен узнал заспанное лицо служанки. Она тоже узнала Афиногена и, тихо вскрикнув «ой!», распахнула пошире дверь.
— Не спит Иван? — устало спросил игумен.
— Кажись, нет…
Иван Михнович услыхал говор, стал в споднем у двери. Увидев Афиногена, простер руки.
— Заходь, заходь! Слава богу, наконец собрался.
— Собрался, — кивнул игумен.
— Устал с дороги?
— Малость, хоть и невелик путь.
Михнович повел игумена в спальный покой и приказал девке, чтоб принесла снедь. Усадив Афиногена в плетеное ивовое кресло, сам уселся на кровать. Афиноген знал Ивана давно, уважал его за разум и преданность вере, хоть и служил тот в самом логове иезуитов. Михновичу иезуиты не верили, как и всякому православному, считали его схизматиком, но, вместе с тем, обходиться без него не могли. Бурмистр был именно той прокладкой между чернью, ремесленным людом, с одной стороны, и магистратом шановного панства — с другой. Чернь почитала бурмистра, хоть и терялась в догадках: вероотступник он или нет?
— Какие вести принес? — спросил, позевывая, Михнович.
Игумен махнул рукой и крякнул.
— Невеселые. Не дают житья иезуиты, глумятся над чернью. Третьего дня избили мужика Никиту, а затем, дабы вину с плеч свалить, в наговорах и чародействе винят. Ночью мужик на Русь сбежал.
— Из Полоцка тоже бегут на русские земли. Залоги вертают беглецов, бросают в тюрьму и секут.
— Хочу воеводу Януша Кишку просить, чтоб увещевал иезуитов. Сил больше терпеть не хватает.
— Слушать твоих речей воевода не станет, — уверенно заметил Михнович.
— Его воля. Высказать должен. Пусть знает, что чаша каплями полнится. А есть ли у тебя вести?
— Поведаю. — Бурмистр перешел на шепот. — Получил записку от игумена Кутеинского монастыря Иоиля Труцевича. И он моей думки придерживается, что в Москву тебе надобно идти и челом бить царю Алексею Михайловичу.
Игумен Афиноген призадумался.
— Знаю, что надобно в Москву. Под лежачий камень вода не течет.
— Что же держит тебя? — осторожно спросил Михнович, зная расчетливость игумена.
— Чьим именем просить государя? Думал ли ты об этом?
— Прости, почтенный, — не стерпел Михнович. — Прошлый раз сам говорил, что именем Полоцкого, да Новолукомльского, да Могилевского монастырей. Неужто это не Белая Русь?
— Так, Белая Русь. И не только на них кончается. А Менский, а Бобруйский, а Гомельский уезды? С монастырями бы теми переписку заиметь.
— И в тех землях чернь клокочет. Этого мало?
— Будто ты уговариваешь меня, а я противлюсь, — хмыкнул игумен Афиноген. — Я не против того, чтоб государю бить челом. Ежели ты, да игумен Труцевич, да Могилевский архиепископ Бобрикович такой думки — противиться не стану. Пойду.
— Когда думаешь?
— Сейчас не выходит, — подумал Афиноген. — Зиму прождем.
— Пусть по-твоему, Будешь ли ты до весны в Полоцке, не знаю. А писать тебе об этом не осмелюсь — перехватить иезуиты могут. Потому знай: ежели ратные люди московские приблизятся к Полоцку, сидеть сложа руки не будем.